ие авторы от Мэлори, говорившего о важности (мужского) безбрачия в «Смерти Артура» (La Morte d’Arthur), до Петруччо Убальдини, которому Елизавета покровительствовала. В его книгу о шести знаменитых женщинах входила история о древней королеве-воине, чья девственность, как волосы Самсона, имела критическое значение для ее военного успеха. В средневековой Скандинавии тоже были истории о девах-королях, носивших мужскую одежду и успешно возглавлявших армии, пока их не побеждал мужчина, за которого они выходили замуж.
Елизавета Тюдор, по всей видимости, соглашалась с таким взглядом на девственность. Когда впоследствии Иван Грозный посмел предположить, что «другие мужчины на самом деле правят Англией», а «ты пребываешь в своем девическом звании, как простая девица», Елизавета ответила, что «мы сами правим с честью, подобающей королеве-девственнице, поставленной Господом». Только на более позднем этапе правления Елизаветы ее статус в качестве королевы-девственницы по-настоящему упрочился, однако тогда, в ранний уязвимый момент царствования, ей требовалось что-то, что отделяло бы ее от остальных женщин, пусть даже католический образ Девы Марии.
Религиозный вопрос отличал правление Елизаветы не только от правления ее сестры, но и от всех предыдущих женских правлений христианской Европы (если не считать Джейн Грей). Она являлась и правящей королевой, и не признавала себя никоим образом подвластной папе римскому, соответственно, обладала почти беспрецедентной автономией.
С самого начала стало ясно, что религиозный аспект ее роли может стать камнем преткновения. Первый вариант открыто реформистского закона, который Сесил подготовил в первые месяцы правления Елизаветы, был встречен с негодованием, не в последнюю очередь из-за роли, отводившейся в нем королеве. Католический архиепископ Йорка Николас Хит выразил свое отношение такими словами: «Читать проповедь или проводить священные обряды женщине не разрешается – значит, ей нельзя быть и Верховным главой Церкви Христовой». В последовавшей поправке объявлялось, что королева Елизавета, по своей скромности, желает, чтобы ее знали не как верховного главу церкви, а как ее верховного управляющего.
Между тем Елизавета Тюдор почти попала в ловушку, подстерегавшую каждую влиятельную женщину, если (как Анна де Божё предупреждала, а Анна Болейн обнаружила) она проявит малейшую неосторожность.
С самого начала правления Елизаветы иностранные послы сообщали о ее тесных отношениях с Робертом Дадли. Его возвышение в первые месяцы правления Елизаветы поражало воображение; причем настолько, что в ноябре 1559 года общительный испанский посол Ферия докладывал, что пара имеет «негласное соглашение». Его преемник де Квадра два месяца спустя описывал Дадли как «будущего короля».
Такая идея представляла опасность для королевы, которой требовалось заботиться о своей репутации и которой была необходима поддержка английской аристократии и иностранных союзников. Ферия сформулировал прямо: «Если она выйдет за этого милорда Роберта, то вызовет к себе такую неприязнь, что может однажды вечером лечь спать королевой Англии, а на следующее утро встать с постели простой мадам Елизаветой». Де Квадра говорил, что в Англии нет человека, кто бы не «вопил, что он [Дадли] позорит королеву». Кроме всего прочего, Роберт Дадли, само собой разумеется, был женатым человеком, хотя по большей части жил отдельно от женщины, Эми Робсарт, на которой женился в ранней юности.
Когда первый год правления Елизаветы подошел к концу, похоже, все с поразительной готовностью уже посчитали, что Эми Дадли – это проблема, которую легко разрешить. Ферия писал о слухах, что у нее «болезнь в одной из грудей», и естественные причины (или следствие состояния медицины XVI века) остаются одним из возможных объяснений того, что должно произойти. В более зловещем духе де Квадра говорил, что Эми «скоро отправится в вечность». Сложившаяся ситуация подготовила почву для того, что окажется первым определяющим моментом правления Елизаветы. 8 сентября 1560 года Эми Дадли нашли мертвой у нижних ступеней лестницы в Камнор-хаусе со сломанной шеей и ранами на голове.
Возможно, она упала с лестницы вследствие несчастного случая или плохого самочувствия, хотя невысокие ступени делают этот вариант маловероятным. Она могла совершить самоубийство; есть косвенные доказательства, что она испытывала безысходность, но то же возражение касательно лестницы работает и в этом случае. Или ее могли убить либо тот, кто стремился обвинить Роберта Дадли, либо просто сам Роберт Дадли. По существующим свидетельствам, ни один из вариантов невозможно доказать, но в этом контексте имеет значение то, как ситуация сказалась на репутации Елизаветы.
Если сексуальный скандал был очевидным основанием для нападок на влиятельную женщину, то ни одна женщина у власти не могла предоставить более удобного повода для этого. Английский посол в Париже сэр Николас Трокмортон писал, что у него волосы встают дыбом от того, насколько «подлыми и гнусными слухами» наслаждаются «злобные французы». Он докладывал, что французская королева насмехалась, что королева Англии собирается замуж за своего конюшего, который убил собственную жену, чтобы расчистить ей дорогу. И, что более серьезно: «Говорят, будто [англичане] больше не хотят, чтобы ими правили женщины».
Решающее значение имела реакция Елизаветы. Королева удалила Роберта от двора на время расследования. Когда коронерский суд принял решение, что Эми погибла в результате несчастного случая, и скандал в конце концов затих, она все равно не вышла за него. Вопрос, разумеется, в том, почему она приняла такое решение.
В 1560 году современники, несомненно, считали, что Елизавета Тюдор хочет вступить в брак с Робертом Дадли. Лишь оглядываясь назад, мы задаемся вопросом, действительно ли она, когда наступило время решать, была готова к самой идее брака. Возможно, ее чересчур глубоко ранил скандал из-за отношений в юности с Томасом Сеймуром, судьба матери, смерть в родах двух ее мачех и жен нескольких ведущих придворных; а может, она просто не видела способа сочетать замужество с сохранением своей власти.
Безусловно, годы спустя она говорила так, что в ее словах звучал животный страх перед браком и рождением детей, но в какой-то момент она начала вести себя с Робертом Дадли со все большей свободой, как будто сам факт, что она тогда не могла выйти за него, как ни странно, давал ей возможность насладиться им в полной мере.
Однако, объективно говоря, Елизавета вела себя корректно, властно, безукоризненно. Именно так, как повела себя Маргарита Австрийская при скандале с Чарльзом Брэндоном. Так, как требовалось, чтобы отделить себя от скандального женского рода, который так ярко описал Джон Нокс.
36Конфликт в Шотландии
Шотландия, 1558–1560 гг.
Когда Елизавета Тюдор взошла на английский трон, дела в Англии снова отразились на ситуации в Шотландии. Мария де Гиз, правление которой строилось на французской поддержке, стала резко терять популярность. В 1557 году, когда Генрих II объявил войну английскому союзнику Испании и сказал Марии, что ей нужно захватить север Англии в качестве отвлекающего маневра, ей ничего не оставалось, как согласиться. Она и Мария Тюдор, которую заставила вступить в войну зависимость от Испании, по сути, одновременно попали в одну и ту же ловушку. По иронии судьбы когда в апреле 1558 года Мария Стюарт вступила в брак с французским дофином, некоторые шотландцы даже надеялись, что в подростке – муже Марии – они найдут альтернативу правлению ее матери Марии де Гиз.
Поскольку английский престол заняла протестантка Елизавета, шотландские протестанты осмелели. Мария де Гиз не сомневалась, что их требования – право проводить богослужения на родном языке и принимать на мессе и хлеб, и вино – имели политическую подоплеку. Она сама, как очень многие из этих женщин, давно поддерживала внутренние реформы католической церкви. В 1557 году Мария обратилась к папе с просьбой прислать какого-нибудь кардинала, чтобы искоренить злоупотребления в Шотландии. Однако сейчас было другое: с ее точки зрения, присутствовало очевидное вмешательство англичан. Как писал ее советник месье д’Ойсель: «Здесь никогда не знаешь, кто друг, а кто враг, потому что тот, кто с вами утром, после обеда уже против вас». Обе стороны чувствовали себя преданными: лорды – потому что считали, будто Мария де Гиз решила сделать Шотландию фактически французской провинцией; а Мария из-за готовности самых близких ей людей встать на сторону ее противников.
Зимой 1558/59 года поступил ряд петиций от протестантов, включая так называемые «Призывы нищих», которые крепили на ворота шотландских мужских монастырей, призывая их обитателей освободиться от собственности. В этот исключительно благоприятный момент, в начале мая 1559 года, из ссылки на континенте вернулся Джон Нокс. Он объявил, что деяния французской королевы-регентши «поистине свидетельствуют о злобе ее сердца». Проповедь, которую Нокс прочел 11 мая в Перте, вызвала ураган массовых беспорядков, в ходе которых местные жители крушили церковные статуи.
Мария де Гиз вызвала герцога де Шательро (бывший граф Арранский; этот титул теперь пожаловали его сыну) и заявила, что теперь ему как «второму человеку в Шотландии» предстоит действовать, поскольку лорды «не боятся ее, потому что она женщина». Ее умелое сочетание принуждения и лести достигло цели, несмотря на ходившие слухи о солидарности Шательро с протестантами, и они вместе поскакали во главе небольшой армии. Как оказалось, слишком небольшой, чтобы противостоять силам, собранным их протестантскими противниками.
Заключили сделку, но этот конфликт не суждено было разрешить при жизни Марии де Гиз. Фактически получив запрет на использование французских войск и бежав из Эдинбурга в Данбар, она была вынуждена больше заботиться о собственной безопасности, чем об убывающем шансе сохранить власть. Недавняя сделка дала протестантам свободу вероисповедания в обмен на подчинение гражданским властям Марии, но ее потрясло, когда в соответствии со строгими принципами реформатской веры почитаемую статую святого Жиля выкрали, бросили в озеро Нор-Лох, потом вытащили и сожгли. Наверное, она еще больше расстроилась, узнав, что Елизавета Английская приказала своему агенту Ральфу Сэдлеру провоцировать раздоры, заставить ее подписать соглашение о вечном мире с Англией и, таким образом, поставить французов в безвыходное положение.