Восстание провалилось, а многих мятежников постигло самое жесткое наказание. Норфолка поместили под стражу в Тауэр, где он томился в течение нескольких месяцев. Однако что же Мария? Королева Шотландии писала Норфолку как своему будущему супругу; своими руками изготовила и отправила ему вышивку, изображающую плодоносную виноградную лозу (саму Марию) и руку, удаляющую бесплодную ветвь (Елизавету). Против Марии Стюарт не предприняли прямых репрессалий, но надзор над ней был усилен.
В феврале 1570 года папа римский издал буллу Regnans in excelsis, лишающую Елизавету «ее мнимого права на королевство» и официально одобряющего любого католика, который попытается низложить английскую королеву. Этот документ резко повысил уровень напряженности в Англии, а также усилил и подчеркнул уязвимость Елизаветы. В поэме, написанной, по всей вероятности в 1571 году, Елизавета Тюдор написала о Марии Стюарт так:
И эта дщерь раздоров, что сеет семя розни,
Желанной жатвы не пожнет, ее напрасны козни[77].
Слова английской королевы окажутся пророческими.
Во Франции цель Екатерины Медичи состояла в смягчении напряжения, а не в его усилении. 8 августа 1570 года Сен-Жерменский договор наконец принес мир: свободу вероисповедания и право отправления кальвинистских богослужений, ограниченное определенными местами. Однако заключались и другие мирные договоры, но никакой из них не соблюдался сколько-нибудь продолжительное время. Жанна д’Альбре, например, во время продолжительных переговоров назвала один такой документ «миром, слепленным из снега этой зимой, который следующим летом растает от жары». Теперь Екатерина имела план по закреплению мирного соглашения. Еще в мае 1569 года сэр Генри Норрис сказал Елизавете Английской, что Екатерина Медичи планирует «изловчиться нейтрализовать королеву Наварры», предложив свою дочь Марго в жены сыну Жанны Генриху. Брак всегда оставался излюбленным способом выходить из дипломатических затруднений.
Екатерина собиралась устроить еще одну свадьбу. Англия как никогда имела основания искать союза с Францией против растущей мощи и агрессивности Испании. Летом 1571 года «раскрыли» заговор Ридольфи (о котором министры Елизаветы могли на самом деле знать уже давно) посадить на английский трон Марию Стюарт и герцога Норфолка при поддержке Испании и армии вторжения во главе с герцогом Альбой.
Соответственно, королева Елизавета в декабре 1571 года благосклонно встретила предложение Екатерины выйти замуж за Франциска, герцога Алансонского, вместо его старшего брата, несговорчивого герцога Анжуйского. Франциск, как хладнокровно отметила его мать Екатерина, «менее придирчив», чем его брат, в религиозном вопросе; благожелателен даже к гугенотам. В общем, меньше «похож на осла», как восторженно присоединился посол Елизаветы, и «больше подходит, чем другой», для продолжения рода.
Англия и Франция заключили в Блуа договор, в котором постановили поддерживать друг друга в борьбе с испанским врагом. Теперь казалось как никогда желательным скрепить этот союз династическим браком. В июне пришло официальное предложение руки герцога Алансонского. Посол Елизаветы (а позже руководитель разведки) Фрэнсис Уолсингем опасался, что малорослый и рябой семнадцатилетний Алансон не пройдет решающее испытание, учитывая «щепетильность глаза Ее Величества». Тем не менее когда королевский двор отправился в ежегодную летнюю поездку по стране, этот брак по-прежнему казался реальной возможностью.
И Англия, и Франция столкнулись с трудностями, но обе страны теперь, по всей видимости, надеялись успешно их преодолеть. Эта надежда не оправдается.
42Варфоломеевская ночь
Франция, 1572–1574 гг.
Королева Елизавета отдыхала в великолепном замке Роберта Дадли Кенилворт, когда ей доставили известие о событии, перевернувшем ее жизнь, одном из тех событий, которые реально меняют ход истории человечества, – о Варфоломеевской ночи. Поначалу казалось, что это дело Екатерины Медичи с Жанной д’Альбре, но в итоге последствия приняли такой масштаб, что затронули всех и каждого.
В первые месяцы 1571 года Вильгельм Оранский, изгнанный лидер нидерландских протестантов, прилагал усилия, чтобы организовать вооруженное вторжение в Нидерланды с немецких территорий. Хотя его брат находился с гугенотскими мятежниками в Ла-Рошели, Оранскому требовалось привлечь на свою сторону также французскую корону, вызывая старые антииспанские настроения, вероятно, по-прежнему более сильные, чем религиозные расхождения. Идея очень понравилась молодому королю, которому не терпелось проявить себя в сражении, и вскоре Карл IX уже сетовал, что Екатерина «слишком нерешительная». Карл недавно женился на Елизавете Австрийской, набожной юной дочери императора Священной Римской империи, и начинал тяготиться руководством своей матери[78]. Всего через несколько дней после торжественного въезда в Париж, которым отметили его бракосочетание в марте 1571 года, Карл произнес речь в парламенте, поблагодарив Екатерину за «неустанный труд, энергию и мудрость» в заботе о государственных делах все время, пока он был слишком мал, чтобы делать это самостоятельно; подразумевалось, что такие дни подходят к концу.
По своей природе Екатерина Медичи отвергала дорогостоящие военные действия (еще один момент, по которому она сходилась во мнениях с Елизаветой Английской), но она была готова использовать возможность французской поддержки нидерландских протестантов в качестве средства, чтобы побудить Жанну д’Альбре согласиться на брак своего сына Генриха с дочерью Екатерины Марго. (Никого не заботило нежелание Марго выходить замуж за еретика. Екатерина пригрозила сделать свою дочь «самой несчастной женщиной в королевстве», если она откажется, но сопротивление Жанны представляло собой совсем другое дело.)
Возможно, между Екатериной Медичи и Жанной д’Альбре по-прежнему сохранялась личная связь. В начале 1571 года Жанна писала Екатерине, что не хочет отпускать сына к французскому двору:
…У меня подозрительная натура, Мадам, как вам хорошо известно. Природа заставляет меня бояться, что, хотя ваши намерения добры – в чем я совершенно не сомневаюсь, – те, кто в прошлом смогли исказить их в отношении нас… продолжают пользоваться вашим доверием… Я бы опасалась этими словами вызвать ваш гнев, Мадам, если бы ваша доброта ко мне в годы юности не приучила меня к чести говорить с вами открыто и откровенно…
Она трогательно написала je suis ung petit glorieuse («я гордое существо», или «я имею некоторую гордость»). Жанна действительно была такой. Бирон, один из посланников, отправленных провести с ней переговоры об этом браке, говорил коллеге, что увидел перед собой «хмурое лицо». Один итальянец написал, что «нрав у этой королевы просто molto fantastico [фантастический]… Она часто меняется и ускользает от вас каждую минуту. В итоге она рассчитывает все сделать по собственному усмотрению».
Жанна д’Альбре оказалась под серьезным давлением, не в последнюю очередь со стороны собственных союзников. Главной целью адмирала де Колиньи было получить французскую поддержку для нидерландских протестантов, а Жанна стремилась сохранить свои наследные земли и место сына в престолонаследии Франции. 31 августа папский нунций доложил, что «между ними раздор, потому что королева [Жанна] желает вести свои дела самостоятельно, без вмешательства адмирала, а он пытается убедить ее подчиняться королю». Хотя она опасалась женить сына на католичке Марго, ее, по всей вероятности, пугали попытки Колиньи устроить Генриху другой брак; даже, в течение нескольких недель 1571 года, с Елизаветой Английской.
Той осенью Колиньи приехал ко двору на переговоры, его охранную грамоту подписали Карл IX, Екатерина Медичи и ее следующий сын герцог Анжуйский. Друзья Колиньи предостерегали его от поездки. Однако встреча прошла почти гладко. Колиньи даже сопровождал Екатерину на мессу, пусть и подчеркнуто не снял головной убор и не поклонился Святым Дарам. Молодой король Карл быстро снова подпал под влияние Колиньи. Испанский посол описал, как Колиньи сказал королю не обсуждать свои нидерландские планы с матерью, потому что «такие вопросы не обсуждают с женщинами и служащими. Когда королева-мать узнала об этом, она поссорилась с вышеупомянутым адмиралом…».
Еще больше давления оказывалось на Жанну с тем, чтобы она тоже появилась при французском дворе. Одной из непрямых форм шантажа было напоминание о ее раннем браке с Клеве, который мог бы поставить под сомнение супружество с Антуаном Бурбонским и таким образом бросить тень на законнорожденность ее сына Генриха. Летом 1571 года предлогом для задержки послужили проблемы с физическим состоянием Жанны: «Я никогда не найду достаточных слов, чтобы отблагодарить вас за честь, которую вы мне оказываете, желая видеть меня, – писала она Карлу, – но, к моему великому сожалению, монсеньор, я вынуждена уступить острым требованиям своего здоровья». Если она не могла больше на разумных основаниях оставаться в Ла-Рошели, она могла и действительно отправилась лечиться водами на курорт О-Шод.
На бесконечные заверения Екатерины Медичи в ее безопасности, если она вверит себя французскому королевскому двору, Жанна д’Альбре раздраженно ответила из Ла-Рошели:
Я не в состоянии вообразить, почему вы находите необходимым говорить, что хотите видеть меня и моих детей, если не для того, чтобы причинить нам вред. Простите мне, что я смеюсь, читая эти письма, потому что вы успокаиваете страх, которого я никогда не испытывала. Я никогда не думала, что вы питаетесь младенцами, как говорят другие.
В конце концов, как рассказал ее биограф Борденав, Жанна больше не могла отказываться. «Именно лидеры ее же веры больше других убеждали ее приехать». Она «покорилась их воле, чтобы они не винили ее неуступчивость в том, что не делаются многие хорошие вещи».