т мог дать совет, помочь найти решение. Сам Алекс не знал, как ему быть.
Доминиарх на ходу продолжал разговор:
– Алексарх, вы лучше всех знаете отца. Приняв решение, он от него не откажется. Наш друг Оскар Мирн пытался говорить с королём на эти темы, рискуя обрушить на себя его гнев. Я боюсь за Оскара, Ваше Высочество. Он твёрд в вере и неустанно ищет пути образумить Его Величество – всё тщетно! Видит Бог, мне тяжело это говорить: ваш отец встал на гибельный путь и не свернёт с него без вашей помощи. – Голос доминиарха перекатывался гулким эхом под сводами залов и буквально давил на Алексарха.
– Но что я могу сделать? – принц остановился у изображения умирающей в лапах льва Святой Ульги и склонил голову. – Завтра я еду в Шагурию по его просьбе, после возвращения я поговорю…
Теодор молча окинул Алекса взглядом и покачал головой:
– Ваше Высочество, словами изменить вы ничего не в силах.
– Но что мне делать? – Алекс посмотрел в глаза доминиарха, не разглядев в полутьме, что они выражают. Теодор в ответ бросил лишь одно слово:
– Ждать.
***
– Оскар Мирн к Его Величеству! – объявил лакей, вернувшись из приёмной в кабинет короля.
– Пусть войдёт! – Айварих обхватил голову руками: в последнее время она жутко болела. Кьяран без толку разводил руками – Айварих в конце концов выгнал его со службы. Энгус Краск посоветовал нового лекаря, который вылечил ему простату и избавил от постоянных мигреней.
Звали нового лекаря Карл Немой. Он и впрямь оказался немым – Краск заверил, что так тайны пациентов никогда не достигнут чужих ушей. Поначалу лекарь показался Айвариху жалким, немощным – маленький, сухой, почти безволосый, – но вскоре король проникся его способностями, а молчание Карла успокаивало не хуже его лекарств. Собственно, Карл не столько использовал привычные снадобья, сколько руки. Его невероятно твёрдые пальцы касались головы, нажимали в некоторых местах, и вскоре приходило облегчение. Айварих засыпал иногда во время лечения, просыпаясь бодрым, как в юности. Айварих благодарил Бога, что нашёл такого умельца, даже если физиономия Карла напоминала высохший виноград, и он порой просил позволения сидеть в присутствии короля, потому что его шатало от слабости как пьяного. Всё это пустяки по сравнению с его талантом ослаблять боль.
– Ваше Величество, благодарю, что приняли меня! – Айварих отвлёкся от головной боли. Надо побыстрее избавиться от Оскара Мирна и позвать Карла. Что ему опять надо, этому Мирну? Сколько можно об одном и том же?
– Я хотел попросить разрешения поставить пьесу, Ваше Величество.
– Пьесу? – Айварих даже забыл о боли от неожиданности.
– Да, Ваше Величество, пьесу о короле Райгарде и его несчастном племяннике Байнаре.
– Кажется, Алексарх говорил, что ты целый трактат на эту тему пишешь?
– Я его написал, но боюсь, мало кто его прочтёт. Поэтому я подготовил пьесу.
– Слава Монаха покоя не даёт? – Пьеса Сильвестра с лёгкой руки короля путешествовала по городам и весям, развлекая публику, которой мало было дела, что вскоре после постановки у соседних монастырей начинались проверки, конфискации, и заканчивалось всё приказом о закрытии монастыря. Казна пополнялась, это не могло не радовать.
Мирн молча стиснул зубы. Иногда Айвариха забавляло то, как боролись в нём преданность королю и эктарианской вере. Айварих надеялся, что первое пересилит: всё-таки Мирн всегда был ему другом и верным советником. Указы о признании Оскаром Мирном и остальными членами Королевского Совета его, Айвариха Первого, главой сканналийской церкви, скоро будут готовы. Останется поставить подпись. Откажутся – тем хуже для них. Никто не смеет подвергать сомнению авторитет короля!
– Когда ты хочешь пьесу поставить? – спросил Айварих.
– Если позволите, через месяц, Ваше Величество. Мне нужно найти актёров…
– Возьми Дима, он роль убийцы прекрасно освоил.
– Если пожелаете, Ваше Величество, – поклонился Мирн.
– Через месяц, говоришь? Как раз к моему дню рождения? Что ж, с удовольствием на твой подарок посмотрю.
***
– Где этот проклятый толмач? – раздражённо спросил Айварих, оглядывая толпу иноземных послов из Лодивии и от пантеарха. Королева покосилась на супруга и опустила глаза.
– Ваше Величество, ему плохо. Должно быть, съел чего, весь день из нужника не выходит… – доложил стражник, дежуривший у трона.
– На его нужды мне плевать, у меня своих хватает! Если он оттуда не выйдет, я его в собственном дерьме утоплю!
– Ваше Величество, даже если его приведут силой, в этом не будет пользы, – тихо заметил Энгус Краск.
– А Сильвестр где? – Монах знал уйму языков, чем Айварих не раз пользовался.
– Они с принцем Крисфеном в Солгардском монастыре.
– Чёрт! Кто у нас эти поганые языки знает?
– Можно кого-нибудь подыскать, нужно немного времени…
– Я бы дал тебе время, если бы только послам пришлось ждать. Но ждать и мне придётся, а я этого не люблю.
– Моя фрейлина Мая владеет обоими языками, Ваше Величество, – едва слышно заметила Катрейна.
Айварих покосился на жену: кажется, ей не хочется заставлять послов ждать. Впрочем, на худой конец пусть будет фрейлина. Женщина на переговорах! – Айварих покачал головой и приказал:
– Позовите фрейлину!
Девчонка прибыла через пять минут и, надо заметить, приступила к делу без лишних вопросов. На все просьбы Айвариха о признании первого брака и отмене второго он за месяцы переписки с пантеархом получил лишь обещания, отмазки да напоминания о нерушимости церковных уз и традиций. Словоблуды хреновы! А стоило ему приступить к делу, как тут же прислали ему письма с просьбой принять послов. Они думают, что заставят его отступить? Ладно, разрешение он дал, и вот послы здесь – теперь им придётся слушать его ответы, и эти ответы им не понравятся.
– Мы понимаем обеспокоенность святого престола, но пантеарх отверг все наши попытки мирно урегулировать сей крайне важный для нас и нашей страны вопрос. Если Его Святейшество пересмотрит решение, мы без труда устраним наши разногласия… – Айварих оборвал речь, давая Мае возможность перевести.
Мая переводила быстро, чётко, довольно красивым голосом. Было видно, что язык она знает, да и посол недовольно хмурился, чего и следовало ожидать. Айварих ждал, когда Мая закончит, и вдруг поймал себя на мысли, что хочет слушать её без конца. Опять она одета слишком просто – в закрытое коричневое платье поверх белой рубашки. Образ с портрета вспыхнул в памяти короля. Он представил её в том тонком платье, которое так легко сорвать. Да и в постели какая разница, во что она одета?
Мая повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза – Айварих вздрогнул. Кажется, нужно что-то сказать послам, а у него уже стоит. Он с трудом заставил себя дослушать перевод и попытался сформулировать ответ:
– Передайте Его Святейшеству, что…
Мая отвернулась к послам и негромко заговорила. Её голос отдавался под сводами тронного зала, Айварих снова заслушался. Она ни разу не запнулась, ей не составило труда подобрать нужные слова; её бесстрастный, спокойный тон сглаживал, наверное, неприятные оттенки речи Айвариха. Новая переводчица, решил король, ему нравится. Где были его глаза всё это время? Тория это хорошо! Тория и Мая в два раза лучше!
***
Самайя едва доползла до своей комнаты и бросилась на кровать. Ноги дрожали мелкой дрожью, руки тряслись, её колотило как от лихорадки. Когда за ней пришли по приказу короля, она не успела испугаться, потом ей пришлось переводить речи короля и ответы послов. Она не запомнила ни слова, зато не могла отделаться от мысли, что король не оставит её в покое. Что делать?
Она обвела глазами комнату, словно пытаясь найти решение. Кровать находилась в стенной нише и обычно прикрывалась балдахином – сейчас полог был откинут. Слуги зажгли свечи на высоких канделябрах, они освещали потухший камин, две картины на стенах, икону в углу, деревянный сундук с красивой резьбой, мозаику на полу из коричневых, белых, чёрных и голубых квадратов, стол с кувшином воды, букетом цветов в вазочке и раскрытой книгой на подставке. Решения она не нашла, хотя немного успокоилась от вида знакомых вещей и красок. Она встала, вынула дневник из сундука и села за стол.
За то время, что Самайя провела в Нортхеде, она держалась от мужчин подальше, общаясь накоротке только с Риком. Странно: невзирая на красоту Рика, он не вызывал в ней никаких пылких чувств. Никто не вызывал в ней пылких чувств. Если бы перед ней оказался Дайрус, она предпочла бы больше не оказываться в его постели. Когда они с принцем познакомились, она была сама не своя, ничего не помнила и искала утешения, искала того, кто защитит её от грубого мира; теперь она – племянница богатого человека, состоит фрейлиной при дворе, знает хитрые приёмы борьбы с насильниками. Дим долго доказывал ей, что в его стране многие женщины дерутся не хуже мужчин. Она в итоге взялась за «учёбу», но не драться же ей с королём?
Благодаря дневнику она разобралась, почему приняла Дайруса в постель; с этим пришло понимание, что любовь тут ни при чём. Она с содроганием вспоминала его прикосновения, поцелуи и всё, что происходило в постели дальше.
Живя во дворце, Самайя прекрасно видела, что и мужчины, и женщины порой не скрывают отношений; некоторые молоденькие девушки вели себя слишком вызывающе и со знанием дела. Похоть витала в воздухе: в открытых нарядах, в объятиях во время танцев, во взглядах и полунамёках, в записках и прикосновениях – от неё некуда было деться. Самайя не хотела, чтобы мужчины обращали на неё внимание, одевалась скромно, вела себя тише воды, ниже травы.
Глядя на её поведение, Энгус Краск морщился и твердил, что грех прятать такую красоту. Дядя вторил ему, когда приезжал в Нортхед, намекая, что хочет продолжения рода. К счастью, Сайрон Бадл прямо о браке ни разу не говорил, хотя она уже взрослая – её сверстницы успели не только выйти замуж, но и детей родить. Что если он всё-таки найдёт ей мужа? Мысль о браке и постели вызывала желание сбежать подальше. Пока ей удавалось сбежать в комнаты королевы, однако от короля в его дворце не убежишь. Что же делать? Пожалуй, надо признаться дяде, что у неё не будет детей – Дим сказал это ей ещё в Арпене. Она успела смириться, так почему бы не извлечь из этого выгоду?