– Ой, Леш! Я уже совсем мозги сломала, пытаясь в этом разобраться! Не понимаю… Вот совсем не могу понять, какие такие враги вдруг решили меня подставить. У меня ведь и врагов нет, ты понимаешь?
– Пока не понимаю. Но обязательно пойму, я тебе обещаю. – Поташев испытывал странный озноб, когда утверждал, что разберется с этим делом. Словно нужно было задержать дыхание и прыгнуть на очень большую глубину мутного и опасного водоема.
В понедельник, когда музей для посетителей был закрыт, а для сотрудников, наоборот, открыт, являясь для них обычным рабочим днем, Раневская приехала с заявлением об увольнении по собственному желанию. Она следовала заветам великой Коко Шанель: «Никогда нельзя распускаться. Надо всегда быть в форме. Нельзя показываться в плохом состоянии. Особенно родным и близким. Они пугаются. А враги, наоборот, испытывают счастье. Поэтому, что бы ни происходило, обязательно нужно думать о том, как ты выглядишь». Лиза выглядела так, как будто увольнение из музея было для нее настоящим праздником! Белый брючный костюм, бирюзовая шелковая блуза под пиджаком, бирюзовые замшевые лодочки и длинные серебряные серьги с хризолитами делали внешность Лизы чрезвычайно эффектной.
Раневская поднялась в приемную Яблоковой. Секретарша Ольга посмотрела на вошедшую так, словно та прилетела с Альфа Центавра.
– Директор у себя? – равнодушно спросила заведующая сектором старинных музыкальных инструментов.
Ольга кивнула и что-то пискнула.
Раневская прошла в кабинет. Кира Юрьевна Яблокова, директор Городского музея, сидела за столом, некогда принадлежавшим знаменитому меценату, благодаря которому город получил уникальную коллекцию. Интерьер хозяйки кабинета был выполнен в персиковых тонах. На стенах висели картины европейских художников девятнадцатого века. «Эти подлинники были бы более уместны в экспозиции, чем в кабинете директрисы», – мимоходом подумала Лиза.
Яблокова подняла на девушку холодный чиновничий взгляд.
– Что вы хотели? – спросила она так, точно Раневская пришла выселять ее из кабинета.
– Уволиться, – кратко сообщила о цели визита Лиза. Она положила свое заявление на стол перед начальницей.
Яблокова прочла заявление. Занесла над ним ручку с желанием немедленно, сейчас же начертать на нем визу в отдел кадров для расчета, но одна мысль заставила ее насупиться. «Какая буча поднялась в прессе из-за этой тихони, кто бы мог подумать? Тут, должно быть, мощные связи или деньги… Нет, денег у этой скромницы нет. Было бы видно по вещам и драгоценностям. А вот связи явно есть! Небось, трахается с кем-то из медийщиков. С такой явно ссориться небезопасно. И ведь выпустили ее… правда, под подписку о невыезде, как сообщил Вакуленко. Но у кого-то хватило средств внести за нее залог… Нет, воленс-неволенс, а придется делать хорошую мину при плохой игре».
Преодолев острое нежелание вступать в разговор с опальной подчиненной, она специальным сценическим голосом, выработанным за долгие годы тренировок, спросила:
– Елизавета Александровна! Зачем же вы так быстро принимаете решения? Пока ваша виновность не доказана, вы можете спокойно рабо…
– Не вижу смысла, – пресекла лживую речь Раневская.
– Что вы имеете в виду? – изобразила непонимание ушлая Яблокова.
– У меня мало времени. Вы подписываете или нет? – не поддавалась ее игре посетительница.
– Разумеется, если вам так не терпится уволиться! – Яблокова поставила серию закорючек на заявлении. – Мне бы не хотелось, чтобы вы покидали нас с чувством обиды, Елизавета Александровна!
– А я думаю, вы сейчас должны испытывать чувство глубокого удовлетворения! Станете отрицать, Кира Юрьевна?
Директриса промолчала, потупив взгляд. Какой смысл ломать комедию, когда тебе не верят?
Раневская представила себе Яблокову в виде эдакой сколопендры. Фантастическая тварь с полосатыми ножками струится по полу, встает на дыбы, когда чувствует опасность. Это нечто! Такая картинка развеселила Лизу, и она вышла из кабинета улыбаясь. Заглянула в отдел кадров, оставила у инспектора заявление и пошла на свое рабочее место – забирать личные вещи.
Вчерашние коллеги встретили ее странной смесью подобострастия и растерянности.
Вика Бобичева, одна из тех, кому Лиза во многом помогала, хотя это не помешало ей поставить свою подпись на доносе в прокуратуру, сообщила новость:
– У нас неожиданное событие. Шанаев умер!
Для Лизаветы это действительно стало большой неожиданностью.
– От чего, когда?
– Да вот, буквально несколько дней прошло. Тело уже привезли в Киев! Умер от чего? От чего старые пердуны умирают, когда женятся на молоденьких? От инфаркта! Это и без кардиолога ясно.
– Привезли откуда? – Поток информации был слишком стремительным для того, чтобы его так сразу переварить.
– Ты странная, Лиза! Откуда же его могут привезти? Оттуда! Из Вены, откуда ж еще!
– Когда будут похороны? – спросила Раневская, чтобы сказать хоть что-нибудь.
– Это неизвестно пока. Тело направили в бюро судебной экспертизы. Делают вскрытие!
Виктория наслаждалась своей компетентностью. Она поглядывала маленькими глазками-буравчиками на несколько растерянную Лизавету, и во взгляде ее читалось превосходство: «Теперь прокуратура не сможет допросить Шанаева в качестве свидетеля. Он смог бы внести ясность в дело о мошенничестве. Скорей всего, тебя отмажут, раз нашлись покровители, которые забирают тебя с работы на белых джипах. Но раз ты увольняешься, то место твое освобождается. На него передвинут кого-то из старших научников, а меня переведут на место старшего научного сотрудника, и буду я вся в шоколаде!» – Вика получила юридическое образование и разбиралась в таких делах. А слухи и сплетни в музейной среде распространялись со скоростью звука. Бобичеву совершенно не интересовала судьба Раневской, больше всего ее занимала собственная карьера, ради которой она поступила в институт культуры на заочное музейное отделение.
Покинув стены Городского музея, Елизавета села в свой маленький «фиат» и набрала Поташева. Она рассказала ему о том, как прошла формальная часть ее увольнения. По телефону Лиза не стала сообщать о смерти антиквара, а спросила:
– Ты очень занят?
– Лиз, для тебя я никогда не бываю чрезмерно занят! Ты хочешь встретиться?
– Можно подъехать к тебе? – Лизе очень нравился офис Поташева.
– Милости прошу! – обрадовался архитектор. – Когда тебя ждать?
– Если не будет пробок, минут через двадцать. Ну а если будут пробки, сам понимаешь…
Архитектурное бюро, в котором трудился Алексей Поташев со товарищи, размещалось в самом центре Киева. Еще на заре начавшегося в стране капитализма Алексей купил трехкомнатную квартиру на последнем этаже старого сталинского дома. Затем, с развитием бюро, докупили все остальные квартиры на этом этаже и чердачное помещение. Таким образом, в двухэтажном пространстве устроили офис современного архитектурного бюро, созданный по последнему писку европейской моды. Поэтому каждый клиент, друг или партнер, попадая в мастерскую Поташева, ощущал некое архитектурное волшебство, своеобразную магию. А происходило это вот как. Вместо глухой торцевой стены возвели стеклянную, открытую солнцу и небу поверхность. Кирпичную стену для этого просто убрали, а вместо нее сделали огромное окно, полностью открыв верхнюю, мансардную часть дома. Через это застекленное панорамное окно, словно в раме картины, проступал в акварельной дымке древний город. Видна была Лавра с ее куполами, старые и новые дома, дали и холмы.
Хозяин офиса, Алексей Поташев, был абсолютно уверен, что именно от красивого вида за окном подпитывается творческой энергией. Сотрудники тоже утверждали, что самые креативные архитектурные идеи приходят в их головы благодаря тому, что панорама Киева вошла в интерьер офиса.
Чувство гармонии не покидало гостей и тогда, когда они отворачивались от окна. В офисе архитектурной мастерской не было места лишним деталям. Одна стильная вещь, наподобие удобного широкого кресла, картины на стене или небольшого уютного дивана, была способна рассказать больше, чем целое портфолио проектов. Каждая деталь словно была небрежно оставлена, а на самом деле осознанно необходима именно в этом месте интерьера, создавая максимальный уют. Отсутствие лишних вещей освобождало жизненное пространство.
Среди идеально белых стен, на фоне беспредметных поверхностей ярче, чем в музее, перед глазами гостя выделялась на стене одна-единственная картина – «Сын человеческий» Рене Магритта. Это был не подлинник, а копия, сделанная Поташевым для собственного удовольствия. Как всякий архитектор, он был хорошим рисовальщиком и передал манеру Магритта довольно точно. На ней был изображен мужчина во фраке и в шляпе-котелке, стоящий возле стены, за которой виднелось море и облачное небо. Лицо человека было полностью закрыто парящим перед ним зеленым яблоком. Поташеву эта работа художника нравилась еще со студенческих лет. Он знал, что Магритт считал эту свою картину своеобразным автопортретом. Алексею тоже казалось, что человек в котелке с яблоком, закрывающим лицо, – это он, и точно так же, как многие мужчины до него и после него, он является потомком библейского Адама. А само яблоко, как ему и положено, символизировало искушения, которые продолжают преследовать мужчину в нашем мире.
Обычно гость долго всматривался в эту картину-ребус, а затем осознавал, что ему ее не разгадать…
Лиза, доехавшая до Печерска из центра по дорогам без пробок, сидела в большом кресле. Перед ней на небольшом стеклянном столике дымилась чашка кофе и стояла конфетница с конфетами, свежим зефиром и «птичьим молоком».
Она кратко рассказала Поташеву о последних новостях, связанных с внезапной смертью Шанаева. Еще более кратко описала процесс своего увольнения из некогда горячо любимого музея и затихла в ожидании реакции Алексея.
А реакция была неожиданной. Он взял в руку трубку мобильного, набрал какой-то номер и сказал: