бственное имя. Например, первая строка в сонете 85:
«Му tongue-tied Muse in manners holds her still…»
Буквально это может значить: «Моя Муза со связанным языком держит себя тихо». Но зачем же здесь добавлено «in manners»? Обычно переводчики, не доискавшись смысла в этом выражении, просто опускают слово «manners». Смотрим перевод С. Маршака: «Моя немая муза так скромна…» В переводе Т. Щепкиной-Куперник: «О, муза бедная — её совсем не слышно: Притихла и молчит…» Строка (включая добавку) приобретает смысл, только если понимать, что «manners» — собственное имя, хотя и написанное со строчной буквы: «Моя Муза остаётся молчаливой во мне, Роджере Мэннерсе». В сонете 111 Шекспир упрекает богиню Фортуну, поставившую его в зависимость от публичных выплат. В четвёртой строке появляется «manners» с глаголом в единственном числе; значит, «Мэннерс» здесь — имя[181], и рэтлендианцы относят этот сонет к 1604—1605 годам, когда Рэтленд, находясь в крайне тяжёлом финансовом положении, был вынужден выпрашивать субсидии («подаяния») у правительства.
Обыгрывание имени «Мэннерс» есть в эпиграмме Уивера и в книге Кориэта; особенно вызывающе оно выглядит, когда «Мэннерс» ни с того ни с сего вдруг появляется в конце «Кориэтовых Нелепостей».
Джонсон включился в эту игру в своих эпиграммах, появившихся в его «Трудах» в 1616 году. В 9-й эпиграмме он просит тех, чьи имена встречаются в его книге, не искать там своих титулов, так как это было бы «against the manners of an epigram». Эта фраза может восприниматься как заверение в том, что Джонсон будет придерживаться формы и традиционного характера поэтического жанра эпиграммы. Но выражение «against the manners» можно понимать и как лукавый намёк, что эпиграмма направлена в сторону Мэннерса. Тем более что в следующей, 10-й эпиграмме (а Джонсон сам тщательно группировал эти стихотворения) он обращается к некоему лорду, насмешливо назвавшему его поэтом, и говорит, что отомстил этому лорду в его собственном имени! Здесь уместно вспомнить об эпизоде, рассказанном Джонсоном Драммонду: однажды Рэтленд упрекнул жену, за столом у которой он увидел Джонсона, в том, что она принимает у себя этого поэта. Эпиграммы 9—10 ещё раз свидетельствуют, что Джонсон обиды не забыл, хотя, похоже, и не придавал этому эпизоду большого значения.
Эпиграмма 77 адресована «тому, кто не желает, чтобы я назвал его имя»: «Не беспокойся, что моя книга может разгласить твоё имя. Если ты боишься оказаться в одном ряду с моими друзьями, то я был бы пристыжен, когда бы ты стал считать меня своим врагом».
Эпиграмма 49 адресована «Драматургу»: «Драматург читал мои стихи и с тех пор поносит их[182]. Он говорит, что я не владею языком эпиграмм и им не хватает соли, то есть непристойности… Драматург, я не хочу открывать тебя (твои манеры, обычаи) в моей чистой книге; лучше открой себя (их) сам в своей собственной». Здесь — непереводимая дразнящая игра слов. Ключевая фраза: «I loathe to have thy manners known» может быть прочитана и так: «Я не хочу открыть тебя, Мэннерс».
А теперь вернёмся к джонсоновской поэме о Шекспире в Великом фолио, где Бен Джонсон превзошёл самого себя в этой игре. После строки: «Ибо подлинным поэтом не только рождаются, но и становятся», следуют шесть строк, которые в известном переводе-подстрочнике А.А. Аникста звучат так: «Таким именно и был ты. Подобно тому, как облик отца можно узнать в его потомках, так рождённое гением Шекспира ярко блистает в его отделанных и полных истины стихах: в каждом из них он как бы потрясает копьём перед лицом невежества»{107}. Посмотрим это место в английском оригинале; мы обнаружим там родовое имя Рэтленда (неизбежно исчезающее при переводе, если видеть в нём просто существительное множественного числа), причём в таком контексте, который не только подтверждает его присутствие в Великом фолио, но и открывает характер этого присутствия:
«And such wert thou. Look how the father's face
Lives in his issue, even so, the race
Of Shakespeare's mind, and manners brightly shines
In his well-turned and true-filed lines[183]:
In each of which, he seems to shake a lance,
As brandished at the eyes of ignorance».
Обратим внимание, что глагол «сияет» (shines) стоит в единственном числе, следовательно, «Мэннерс» (manners) — слово, к которому глагол относится, — это имя; перед ним поставлена — что очень важно — запятая, отделяющая эту часть сложного предложения от предыдущей. Слово turned имеет много значений, в том числе и «изменённый», «повёрнутый» и т.п.
С учётом всех этих (и других) хитроумных и изящных уловок для тех немногих, кто знал о роли, которую сыграл в создании творений и самого образа Потрясающего Копьём Роджер Мэннерс, граф Рэтленд, эти строки в поэме Джонсона звучали достаточно внятным паролем: «Посмотрите, как черты отца проступают в его потомках, так и дух Шекспира, его происхождение[184], и Мэннерс ярко сияет в своих великолепно отделанных строках, в каждой из которых он как бы потрясает копьём, размахивает им перед глазами незнания». Последние две строки заставляют вспомнить шекспировский сонет 76: «И кажется, по имени назвать меня в стихах любое может слово»; мысль, образ тот же самый — скрывающийся за псевдонимом-маской Автор дразняще смеётся перед слепыми глазами Неведения и Непонимания. И кроме того, Джонсон прямо называет имя подлинного Потрясающего Копьём. Бен был близко знаком с Рэтлендами — Мэннерсами и в любом случае не мог не понимать, какой смысл приобретали эти строки из-за слова-имени «Мэннерс»[185] (неловкого и грамматически не вписывающегося, если его считать просто существительным множественного числа), но он не только употребил его в этом чрезвычайно важном контексте, но и специально выделил эту важнейшую аллюзию в адрес Рэтленда многозначительной запятой[186].
Подобно тому как черты родителя можно увидеть в его создании, так и Мэннерс сияет в шекспировских строках…
Самая знаменитая, всегда приводимая во всех шекспировских биографиях, полностью или в отрывках, поэма Джонсона вместе с его обращением к читателю по поводу пресловутой «фигуры» на гравюре Дройсхута, долженствовавшей представлять глазам не знающих истину образ Потрясающего Копьём, является одним из важнейших ключей к постижению «шекспировской тайны». И Джонсон, который не мог открыто сказать всё, оставил эти указатели на пути к истине, не уставая обращаться к грядущим читателям: «Смотрите книгу, не портрет». Он повторил это многозначительное предостережение и в другом обращении к читателям — в двустишии, открывающем собрание его эпиграмм:
«Читайте эту книгу осмотрительно, чтобы понять её».
Подобно стрелке компаса, всегда показывающей на север, взор Джонсона во многих его произведениях устремлён в сторону Шервудского леса и его необыкновенных хозяев, скрытых от глаз Непонимания пеленой Легенды, в становлении которой Бену Джонсону было суждено сыграть не последнюю роль.
В поэме-послании к Эдуарду Сэквилу, 4-му графу Дорсету (близкому к Рэтлендам), Джонсон говорит о том, кто утром мог быть одним человеком, а вечером — самим Сидни! Или, отправившись в постель Кориэтом, встать с неё потом самой значительной головой христианского мира! Этого удивительного человека Джонсон, как видно из послания, знал хорошо, знал его и Дорсет, и этим общим их знакомым, способным на необыкновенные преображения, был Роджер Мэннерс, граф Рэтленд.
Особый интерес представляет такая плохо изученная область, как джонсоновские пьесы-маски и сценарии развлечений; многие из них содержат явные намёки на бельвуарскую чету и её тайну, ставшую тайной века, тайной всего Нового времени. В предисловии к маске «Гименей» Джонсон прямо говорил, что его маски не просто предназначены для увеселения знатных особ, а являются «зеркалом жизни» и содержат свои важные, но понятные только избранным секреты. Однако выискивать в этом зеркале черты и следы реальных ситуаций и прототипов аллегорических персонажей — занятие весьма трудное, если у того, кто на него отважится, нет надёжного ключа к маске, к её загадке. Задача осложняется и жанровыми особенностями маски, представлявшей собой своеобразный балет-пантомиму, исполнителями которой были знатные персоны, а иногда и члены королевской семьи — король Иаков был неравнодушен к этим пышным представлениям.
Сюжет маски не всегда чётко очерчен, не все его линии получают развитие в ходе представления, текст изобилует намёками и двусмысленностями, понятными лишь немногим. Реальные ситуации, намёки на которые содержатся в маске, аллегоризированы и часто получают фантастическое преломление. И всё это на фоне обилия чисто декоративного и развлекательного материала. Английский исследователь Д.Б. Рэнделл отмечает, что головоломные трудности, с которыми приходится сталкиваться при попытках проникнуть в тайны джонсоновских масок, тупики и ловушки, в которые попали некоторые джонсоноведы, привели к тому, что «серьёзные учёные, заботящиеся о чистоте своей научной репутации, с трудом отваживаются касаться столь щекотливого предмета»{108}. Боязнь попасть впросак сделала попытки найти ключ к тайнам этих масок достаточно редкими в академическом литературоведении. Здесь напрашивается некоторая аналогия с проблемой шекспировского авторства и личности, которую многие серьёзные и дорожащие «чистотой своей научной репутации» западные академические шекспироведы в ещё большей степени предпочитают обходить подальше. Такое сходство в отношении к этим проблемам представляется отнюдь не случайным.