— И потому остался жив? — нахмурясь, спросил Грязнов.
— Возможно, — уклончиво ответил Фрязин. — Но зато погибла совсем недавно, когда я там еще был, его супруга... Ее и ее любовника зверски застрелили.
— Застали вдвоем? — спросил Грязнов. — А убили до того, как он отозвал материал о злоупотреблениях или после?
— Неужели в этом должна быть какая-то связь?
— Все может быть, — задумчиво произнес Грязнов. — Что-то у тебя не ясно с этой дамой. А в остальном — интересно.
— Я узнал от тамошних детективов, что сам господин Козлачевский собрался лететь на похороны сегодня ночью на специально зафрахтованном самолете... Вот бы и мне туда, Вячеслав Иванович.
— На этом же самолете? — спросил Грязнов. — С его командой? Знаешь, все это пока из области фантазий... Хотя картинка мне нравится своей простотой. Главное, центр тяжести обозначился. Что-то я слыхал про этого... Козловского.
— Козлачевского, — поправил Володя.
— Пока особой разницы не вижу, — сказал Грязнов. — Вот когда возбудим против него дело, тогда и буду заучивать его фамилию. А насчет полета в одном самолете — не знаю... Засветишься раньше времени. И будут ли там места? Ты ведь отоспаться собирался...
Володя потер кулаками покрасневшие глаза и улыбнулся.
— Не понимаю, чему ты радуешься, — сказал Грязнов. — Опять будешь мотаться из одних часовых поясов в другие. Мне Борисыч знаешь что завещал? Чтобы я приглядывал за тобой. Мол, чуть что — вернусь и заберу его.
— Я к нему не хочу, — ответил Володя. — Он прекрасный человек, но в конторе его душно.
— Вот-вот, а я про что? — обрадовался Грязнов. — Мы всегда тут, как на семи ветрах. Текучка кадров, но зато не закисаем, не погрязаем... Сам в самолет сядешь, в смысле напросишься, или пособить? Какую-нибудь бумаженцию организовать?
— Хорошо бы бумаженцию, — кивнул Володя. — Мол, командируется сотрудник Московского управления внутренних дел такой-то. Чего прятаться?
— Не прятаться, а светиться, — поправил Грязнов. — Пойди к ребятам, они знают, как такие бумажки делают. И ничего не бери с собой лишнего, никакой аппаратуры, никаких записей и подобных картинок... Все, надоел уже, иди.
И вялым движением руки указал на дверь. Когда она закрылась, Грязнов встал и прошелся по комнате. Предстоял разговор с Меркуловым. О законности задержания гражданина суверенной и дружественной страны.
Самому, что ли, позвонить? Чего дожидаться милости от прокуратуры? Взять ее — наша задача!
И, полный решимости, он набрал номер.
Костя был на месте.
— Ты уже освободился? — спросил Грязнов.
— В общем-то да... Ты про этого, про Мансурова и его брата?
— Костя, послушай меня. Ведь что получается: мы применяем закон неукоснительно, а в Чечне черт знает что творится: наших ребят в рабстве держат, продают, обменивают, а мы сопим и бездействуем. Ты согласен со мной?
— С тобой попробуй не согласиться... — вздохнул Меркулов. — Думаешь, я не понимаю?
— Погоди, не перебивай. Когда ко мне в руки работорговец попадает, я, значит, должен подойти к нему с правами человека наперевес, так, что ли?
— Мы это с тобой уже обсуждали, — сказал
Меркулов устало. — У тебя против него доказательства есть? Хоть какие-нибудь?
— Да какие доказательства, если он сам мне предлагал деньги за свое освобождение! — вскипел Грязнов. — Ну было это один на один. Однако если следовать букве, а не духу закона, то пацаны наши так там и останутся, понимаешь?
— Неужели тебе надо объяснять, что закон не состоит из двух частей — духа и буквы? Он един! Газетные дискуссии, что дух иногда может подменить собой букву, давно кончились.
— Этот ликбез мне ни к чему. — Грязнов не мог успокоиться.
— Ты лучше скажи, что делать, если генеральному звонят то из Баку, то из посольства, то из «Белого дома». И все спрашивают: как можно держать в СИЗО такого человека, как Рагим Мансуров? С ним, мол, согласован и уже готов к подписанию пакет соглашений... Меня теребят, а у тебя, Слава, ни единого доказательства. И выглядит все это как элементарный произвол.
— Я сказал, что его брату грозит вышка, если Панкратов не выживет.
— Не о брате сейчас речь, — перебил его Меркулов, — а о самом Рагиме Мансурове. Из посольства отозвали заявление о его хулиганском поведении. Потерпевший тоже отказывается подтвердить свои прежние показания, изобличающие Рагима Мансурова. Так что надо, не затягивая, освобождать его.
Грязнов положил трубку. Поговорили... Чего доброго, и младшего подонка освободят. Рагим Мансуров сейчас развернется на свободе.
Он представил, как усмехнется этот младший Мансуров, когда его передадут азербайджанской стороне... Ну что? Чья взяла? — спросит этот насильник. Тут уж и духу, и букве, и самому закону каюк.
Но старшего Мансурова освобождать надо. Туг уже все формальности соблюдены.
И все же он медлил. Пару раз рука тянулась к телефонной трубке, потом снова опускалась на стол. Конечно, не он распоряжается свободой или несвободой господина Мансурова — для этого существуют следователи прокуратуры, но все в курсе развязанной им борьбы. Все ждут, что предпримет он, Вячеслав Грязнов, гроза всякой нечисти.
Надо позвонить Борисычу, сказал он себе. Турецкий — человек мудрый. Зря, что ли, позвали его бороться с мировым терроризмом? Вот так всегда: не можем решить свои проблемы — беремся решать мировые.
Вячеслав Иванович набрал номер в Баку.
Наверное, торчит в гостинице, боится нос высунуть. Как бы друзья Мансурова не взяли его в заложники. Хотя при нем Витя Солонин. Этот сам кого хошь возьмет...
Турецкий сразу откликнулся.
— В общем, деваться мне некуда, Борисыч, — начал Грязнов. — Придется отпускать Мансурова. А там, возможно, и его братцу дадут условно или передадут азербайджанской стороне.
— А я тебе что говорил? Помнишь наш разговор? — спросил Турецкий.
— Такое не забудешь... — вздохнул Грязнов. — Ты был прав. Только что теперь делать? Голова почти не работает. Проблема на проблеме. А тут еще — выпить есть что, а не с кем.
— Сочувствую, — отозвался Турецкий весело. — Ну, выкладывай свои беды.
Они говорили недолго. Грязнова потрясло, что друг его почти слово в слово повторил доводы Меркулова. Если коротко, то закон есть закон и выше его не прыгнешь.
— Ты заработался, — сказал Турецкий, — неужто так уж совсем не с кем выпить?
' — Не хочешь ты меня понять, Саша. — Грязнов скрипнул зубами. — Выпустят этого монстра, и завтра он уже будет в Баку. И тогда ищи-свищи ветра в поле. А про наших пленных ребят придется забыть. Вот что меня гложет.
Через полчаса, успокоившись, Грязнов позвонил в ДПЗ.
— Пал Антоныч, не выпустил еще Мансурова? Уже на старте стоит? Ну ладно, пусть идет по холодку. Но скажи ему, что не как арестованный или задержанный, а как свободный гражданин он может зайти ко мне. Попрощаться, скажи. Для его же пользы. Так и скажи. Думаю, придет. Для собственной пользы отчего не прийти?
Мансуров появился в его кабинете, небритый и осунувшийся, уже минут через двадцать.
— Ну что, есть претензии к следственным властям? — спросил Грязнов, глядя на визитера. — Да вы садитесь.
— Нет, претензий никаких, — помотал головой Мансуров.
— И со своими в посольстве поладили, надо полагать? С этим, как его, Самедом Аслановичем. Интеллигентный молодой человек, таких теперь редко встретишь. Приятное производит впечатление.
Мансуров молчал, глядя поверх головы Грязнова.
— Дело против вас будет прекращено. Но что касается вашего брата, то все остается по-прежнему. Состояние Панкратова тяжелое, если он не выживет, вашему брату грозит самое худшее...
— Вы об этом уже говорили. — Мансуров помолчал и добавил: — Я думал, что вы хороший человек, Вячеслав Иванович...
— Разочаровались?
— Ваши условия? — Губы Мансурова дрогнули.
— Вы их слышали.
— Пленные? Сорок человек?
— Сделайте мне такое личное одолжение, — сказал Грязнов, глядя прямо в глаза Мансурову.
— Но вы же понимаете, что это невозможно. Пленные находятся по деревням, их прячут, используя как работников...
— Но если пройдет слух, что появился дядя с тугой мошной, который платит хорошие деньги... Мне ли вас учить, господин Мансуров?
— Это очень большие деньги. — Лицо Мансурова потемнело. — Просто не знаю. Придется брать кредит.
— Я вас очень прошу, — наседал Грязнов. — Коля Панкратов очень плох... Молитесь вашему Аллаху, чтобы он остался жив.
— Но я уже дал кое-какие обязательства вашим деловым и правительственным кругам. Это миллионные расходы.
— А я прошу о личном одолжении. — Грязнов даже ему нежно улыбнулся.
— Извините, Вячеслав Иванович, у меня есть пес пит-бультерьер... Вы чем-то сейчас его напоминаете.
— Уж лучше бы волкодава, — согнал улыбку с лица Грязнов. — А чего это ваш пес на меня похож? Хорошая собака должна быть похожа на своего хозяина.
Какое-то время они оба молчали.
— Наш разговор останется между нами? — спросил Мансуров. — Какие вам нужны гарантии?
— А меня о гарантиях вы не спрашиваете? — усмехнулся Грязнов.
— Вам я почему-то верю, — сказал Мансуров.
7
Солонин подъехал к бельгийскому посольству, когда на часах уже было начало второго ночи. Благодаря инфракрасным очкам, которые он надел еще в автомобиле, Солонин быстро сориентировался. Перелез через высокий бетонный забор с помощью тонкого троса. Когда был на гребне забора, огляделся. Улица была пустынна, охранники в будке возле въездных ворот курили, и огоньки их сигарет мерцали голубоватыми точками.
Первым делом надо на время вывести из строя электронную сигнализацию.
Солонин включил миниатюрный генератор дециметрового диапазона. Сейчас у них на экране перловая каша... Сирены садняще ревут, там жмут на кнопки и хватаются за тумблеры, щелкая и переключая... Но вот все прояснилось. Все — чисто. И на территории, и вокруг особняка.