— Произошло это на площади Ахундова, почти в центре, возле памятника поэту. Три машины, как я уже сказал, обогнали машину моего троюродного брата, Алекпера. Притормозили, взяли в клещи.
— Ну да, две «девятки» цвета мокрого асфальта, — вспомнил я. — Вы уже говорили. И «вольво» белого цвета. На какой же машине следовал ваш родственник?
— Прежде всего — это родственник нашего Президента. — Впервые за всю беседу в глазах моего собеседника появилась жесткость. Он даже свои пухлые губы каким-то образом вытянул в ниточку.
— Мне это, чтоб вы знали, абсолютно все равно, — сказал я. — Если я берусь за дело, то сразу отметаю в сторону, кто кому дядя или свояк. Придет время — поинтересуюсь. Итак, повторяю вопрос: на какой машине следовал к месту события ваш родственник? Ваш. Когда буду обсуждать это с вашим Президентом, спрошу у него то же самое.
— Он был в шестисотом «мерседесе», — ответил Самед Асланович. Мол, еще спрашивает! В какой другой машине мог находиться столь важный человек?
— Бронированный? С охраной? А испугался каких-то «Жигулей» цвета мокрых куриц?
Костя громко хмыкнул и покачал головой.
— Я вас предупреждал, — ответил он на жалобный взгляд хозяина кабинета. — У Александра Борисовича необычная форма разговора. Придется к ней привыкать. И лучше отвечать как есть, если желаете помочь делу. Если вам, Самед Асланович, подобная форма разговора кажется неуместной, тогда лучше сразу прервемся до получения документов...
Самед задумался. Он очень хотел стать чрезвычайным и полномочным послом именно здесь, в Москве. Это было видно по его глазам.
В Париже он бы чувствовал себя неуютно. В Париже не перед кем красоваться, не перед кем надуваться от важности, что Президент — троюродный дядя. В Москве на это пока клюют. И тот факт, что он провел здесь свое детство, конечно, имеет значение.
— «Мерседес» был бронированный, — сказал он. — Но водитель не хотел лишних жертв. Сбежались зеваки, собралась толпа...
— Ну да, думали, что снимается кино, — кивнул я. — Толпу часто одолевает просто любопытство, пока не прольется первая кровь.
— А разве нельзя было прибавить газу? «Девятка» от «мерседеса» отлетела бы, как биллиардный шар от кия, — сказал Костя.
Вопрос был праздный. Ни водитель, ни троюродный братец никакой решающей роли в том столкновении не играли. Дело было в другом. В «черном золоте», мать его так!
У меня давно была мечта посмотреть в глаза нашим академикам-атомщикам. Ну где ваша управляемая термоядерная реакция, которую вы все время обещаете? Благодаря которой нефть перестанет смешиваться с кровью. Откройте ее наконец!
А то ведь Аллах распорядился так, что наделил этим нефтяным богатством своих правоверных, которые и не знали бы, что с ней делать, если бы неверные не изобрели свои двигатели внутреннего сгорания и прочие ракеты. И вот сталкиваемся лбами... Неверные им — ракеты и самолеты, «мерседесы» и «кадиллаки», а они им — свою нефть...
Замечательно все продумал Аллах. Наш Иегова, или Саваоф, спохватился поздно. Сунул, что осталось — нефть в труднодоступных местах: в тундре, в ледяных морях... И вот неверные идут на поклон к иноверцам. А те пользуются этим обстоятельством, надрываются, пересчитывая пачки долларов. И посмеиваются над белыми спесивцами, полагающими, будто этот мир создан для них.
3
Виктор Солонин спал в своем кресле возле иллюминатора, когда его кто-то грубо толкнул в плечо.
Он мгновенно проснулся, схватился за ствол автомата и туг же резко убрал руку. Сказал себе: спокойно. А то еще, чего доброго, этот черноусый красавец нажмет на гашетку. С него станется. Вон как покраснели белки глаз...
— Мани... Слушай, мани, валюту давай, да? — сказал ему нападавший и приставил ствол к его виску.
Похоже на захват самолета, подумал Солонин и увидел краем глаза, как несколько чернобородых мужиков потрошат бумажники пассажиров.
Это бывает. Сначала велят командиру лайнера лететь куда им хочется, а между делом собирают дань с богатеньких пассажиров.
— Ты бы убрал ствол, — сказал Виктор, делая вид, что хочет залезть во внутренний карман пиджака.
Положение было безвыходное. Справа — иллюминатор, за которым далеко внизу плыли облака, слева — испуганно сопящий толстяк, чье брюхо полностью загораживало проход. Тут никакие навыки, приобретенные в школе мистера Реддвея, не помогут.
— Русский, да? — кровожадно ощерился джигит и щелкнул для убедительности затвором.
— Я эмигрант, — сказал Виктор, — если вам это интересно. Мои предки до революции имели в России кое-какую недвижимость. Новые власти обещали разобраться и даже что-то вернуть.
— А почему в Тегеран летишь, а? — не отставал тот.
Наверное, чеченец, подумал Солонин. Не хотят лететь с пересадками, и тут я их понимаю. А как они пронесли на борт оружие, даже думать не хочу. Поскорее хотят домой.
— Эй, Сайд! — крикнул, обернувшись, высокий длиннобородый чеченец, пересчитывавший деньги из чужого бумажника. — Что за разговоры, слушай? Не дает, так пристрели и возьми сам!
Его борода была самой длинной, поэтому, возможно, он был у них старшим, хотя и выглядел моложе других. А по-русски говорит, чтобы их не поняли пассажиры, все как один смуглые брюнеты. Солонин чувствовал себя среди них альбиносом.
— Тут русский летит! — сообщил Сайд начальнику. — Что с ним делать?
Вот в чем проблема, подумал Солонин: раз русский, то вопрос лишь в том, какой казнью его казнить. Мучительной, медленной, или прикончить сразу.
Толстый сосед, обливавшийся потом от страха, с любопытством посмотрел на Солонина. До этого, видно, держал его за англичанина. И вот надо же, какое неприятное соседство... Он даже попытался подняться, чтобы не запачкаться кровью неверного.
— А ничего вы мне не сделаете! — вдруг весело произнес Солонин.
— Это почему — не сделаем? — полюбопытствовал подошедший длиннобородый.
— Пуля от «Калашникова» пробивает шейку рельса, — ответил Солонин. — Прострелив мне голову, она вышибет иллюминатор. Произойдет разгерметизация салона. Со всеми вытекающими последствиями. Загремим за милую душу. И живые и мертвые. И правоверные и гяуры.
Подошли другие бандиты, перестав пересчитывать купюры. Переглянулись. В тренировочных лагерях им ничего такого не рассказывали.
А в объятия райских фурий они явно не спешили. До полного освобождения родины, по крайней мере. И хоть дома их наверняка ждали фурии, давно уже немолодые, окруженные многочисленными чадами, к Аллаху они все-таки не хотели.
— А ну дай ему пройти! — сказал длиннобородый толстяку, и тот, кряхтя, с готовностью поднялся, чтобы пропустить разговорчивого пассажира.
Вот это другой разговор, думал Солонин, вылезая в проход. Чему вас там в лагерях только учат? Хоть бы руки сначала связали или надели наручники. Хоть какой-то шанс. Хоть время бы протянули.
Теснота прохода была Солонину на руку. Бандиты только мешали друг другу, а стволы их автоматов тыкались в их же животы. Но на гашетку никто из них так и не нажал. Он их уложил без особого труда. И потом даже немного потоптался на них в проходе, хотя ему никогда не доставляло удовольствия бить лежачих. Потом собрал их автоматы.
Пассажиры смотрели, помертвев, во все глаза. Это лицо европейской национальности не спеша доставало документы из карманов оглушенных его молниеносными ударами террористов.
Солонин внимательно знакомился с документами. Чеченцы, кто ж еще. Наверняка нам было по пути. И при хорошем их поведении он, Солонин, не возражал бы сесть где-нибудь поближе к месту назначения — Баку.
Он старался запомнить их лица, имена. Наверняка еще придется встретиться, и не раз. В Баку, он это знал, чеченцы как у себя дома. Отдыхают на пляжах Апшерона, в духанах и курят анашу в притонах старого города.
Сайд — ладно, мелкая сошка, а вот этот длиннобородый — Ибрагим Кадуев — другое дело. И повозиться с ним пришлось больше всех...
Солонин поднял глаза на пассажиров и сказал им пару ласковых слов сначала на английском, потом на фарси. Мол, надо бы связать этих нетерпеливых, и все такое. Потом к нему вышел командир корабля в феске с кисточкой и поклонился, приложив кончики пальцев к губам. Тоже можно понять: мол, наше вам с кисточкой, раз такое дело.
Следом вышел второй пилот, темно-русый, наверное, англичанин.
— Мой командир просил передать вам благодарность. И признательность от имени всех пассажиров.
— Я так и понял, — кивнул ему Солонин, наблюдая, как стюардессы заботливо и умело связывают оглушенным террористам руки и ноги. — А что же ваша служба безопасности?
Второй пилот переглянулся с первым. Потом кивнул на задние сиденья, где возились, отвязываясь, пара здоровенных, сонного вида мужиков, опасливо поглядывающих на начальство.
Что-то с ними теперь будет. Мало того что дали себя разоружить, так еще сидели и не трепыхались, пока налетчики чистили карманы пассажиров.
— Куда они требовали лететь? — спросил Солонин у командира на фарси, чтобы войти в доверие.
— В Баку, — ответил тот, не переставая удивляться столь многообразным дарованиям этого необычного пассажира.
— И мне туда надо, — вздохнул Солонин. — Наверняка у вас пару суток проторчишь, пока дождешься оказии.
Он знал, что говорил. Самолет в Баку летал три раза в неделю, а Турецкий там его уже ждал.
И жестом пригласил Виктора в кабину пилотов.
Там было довольно просторно. Можно было отвлечься и расслабиться.
— Что будет с террористами? — спросил Солонин, принимая из рук очаровательной стюардессы чашку ароматного кофе.
Этой черноглазой не мешало бы надеть паранджу. Уж очень симпатичная. А это отвлекает от серьезного разговора.
Члены экипажа ничего не ответили на его вопрос, наверное, не в первый раз их вот так захватывают.
Ну ясно. Эти террористы — борцы за ислам и независимость, народ нервный, горячий... моджахеды, одно слово. Прилетят, а их сразу на курорт — отдохнуть от напрасных волнений. И ничего более грозного, чем «Аллах акбар», они в Тегеране не услышат. Угнал бы европеец, отрубили бы кое-чего. Или засадили бы на полную катушку.