Кадуев щурился, усмехался, мотал головой во время этой речи Мансурова. Потом резко поднялся:
— Отдашь мне русского, как я отдал тебе архивы?
И, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу. Посетители ресторана смотрели ему вслед.
Чеченцы начинали действовать Мансурову на нервы. Они устали сами, теперь старались переложить свою усталость и ожесточение на других. Им невыносимо было видеть, как единоверцы наслаждаются мирной жизнью. От этого обострялось их чувство одиночества, в своих бедах они готовы были обвинить весь белый свет.
Мансуров тяжело поднялся с места. Глядя, как вслед за ним поднимаются телохранители, он подумал, что навряд ли они смогли бы его защитить.
Рассчитывать придется лишь на себя. Раз уж он занял такую позицию — между Алекпером и Самедом, с одной стороны, и Кадуевым — с другой. Между молотом и наковальней, иначе говоря.
Сегодня еще предстоял разговор с женой. Она обещала подъехать сюда к этому времени. Он посмотрел на часы. Опаздывает, как всегда.
Он вышел из ресторана. Зачем он назначил ей встречу именно здесь? Или это она назначила? Ну да, она очень любит это заведение, построенное во времена благословенного застоя к приезду Брежнева...
Сейчас мало кто об этом помнит. Еще меньше тех, кого это интересует. А вот его, бывшего секретаря райкома по идеологии, это до сих пор волнует. Нельзя сказать, что он горюет по прежней жизни, но она ему небезразлична.
Он стоял возле двери, ожидая приезда Фирюзы. Почему нельзя было устроить эту встречу дома? Видимо, сюда ближе, чем домой, — она постоянно в каких-то делах и разъездах. Может заскочить домой на минуту, другую, когда нужны деньги. На что? На кого? Он ни разу ее об этом не спрашивал. Быть может, содержит молодого любовника?
Но вот, кажется, ее машина... Он спустился к тротуару, протянул, улыбаясь, руки. И тут же из промчавшегося мимо джипа раздалась короткая автоматная очередь. Будто огненный обруч сдавил грудь Мансурова. Он сделал еще пару шагов вперед навстречу выбежавшей из машины жене и упал на ее руки, теряя сознание.
Его телохранители, вышедшие за ним следом, выхватили пистолеты и послали несколько выстрелов вслед завилявшему среди остановившихся машин джипу.
— Помогите! — кричала Фирюза по-русски. — Кто-нибудь!
Кто-то бросился к ней, кто-то, напротив, шарахнулся в сторону. Она прижимала к себе мужа, стараясь удержать его и чувствуя, как кровь заливает ее одежду. Мансуров хрипел надсадно и негромко. Телохранители подогнали его машину, тоже джип, и с кряхтеньем втащили в него тело хозяина.
— Куда? — спросил Фирюзу водитель.
— В госпиталь! — закричала она. — Здесь недалеко, сразу за углом!
У нее не было сил говорить. Голова мужа покоилась у нее на коленях, в горле у него клокотало. Кто-то из охраны по сотовому звонил в госпиталь.
Фирюза осторожно гладила его редеющие седые волосы. Он застонал.
— Не умирай, — прошептала она в отчаянии ему на ухо. — Прошу тебя...
Дальше все происходило как бы само собой — быстро, споро и слаженно. Уже на пороге приемного покоя Мансурова подхватили и переложили на носилки с капельницей. И бегом, бегом, оттеснив Фирюзу и охранников, повезли куда-то в глубь приемного покоя, где уже распахивались с шипением двери лифта.
Фирюза молча смотрела вслед. Охрана вопросительно — на нее.
— Где его телефон? — спросила она с каменным выражением лица.
Она боялась, что если сейчас начнет их обвинять, то устроит скандал на весь Баку и уже не останется ни времени, ни сил на то, что следовало делать сейчас в первую очередь.
Взяв сотовый, она внимательно посмотрела на охранников. Наверняка никто из них не понимает по-французски, но все-таки... Могли бы и отойти. Они поняли ее и подчинились.
Она набрала номер Огюста. Был бы он только на месте. Господи, молилась она про себя, не вполне сознавая, какому именно Богу сейчас молится.
О пост снял трубку.
— Дорогая, — сказал он. — Я так ждал твоего звонка...
А сам говорил вполголоса. Может, жена приехала?
— Только что стреляли в моего мужа, — сказала Фирюза. — Его тяжело ранили. Три или четыре пули в грудь. У нас врачи — ни к черту, не верю я им! Ты должен сделать так, чтоб моего мужа осмотрел ваш врач. Ты меня понял?
— Дорогая... — замялся он.
— Ну что, ну дорогая, что дальше? — крикнула она, едва сдерживая себя, чтобы не обругать его последними словами. — Хочешь сказать, что нам с тобой это на руку? Пусть умрет, а ты сразу разведешься со своей... Ты это хотел сказать? Так вот знай, если он умрет, ты больше меня не увидишь! Ты должен ради нас сделать все, чтоб мой муж остался жив!
— Но так сразу... дай подумать... Где находится сейчас твой муж?
Она продиктовала адрес.
— Хорошо, хорошо... — бормотал он. — Только не волнуйся, дорогая. Я обязательно что-нибудь придумаю.
— И побыстрей, — сказала она — Если не хочешь меня потерять...
7
— Гоша! — хрипел Кадуев по телефону. — Ну что тебе стоит? Прими нашу веру, и я все для тебя сделаю! Всем ты мне нравишься, ты мужчина, ты умница...
— Да, я не баба, — согласился Гоша. — Поэтому хватит талдычить мне комплименты. Говори дело: ты ухлопал Мансурова?
— Гоша, это не телефонный разговор.
— Не я его затеял, — сказал Гоша, поглядывая на часы. — Ну все, скоро спутник уйдет. Он еще жив?
— Жив. С ним бельгийские врачи, аппарат искусственного дыхания... Может выжить. А охрана знаешь какая?
— Не прорваться? — усмехнулся Гоша.
— Ай, не о том мы с тобой говорим, дорогой! — воскликнул Кадуев.
— Поздновато ты решил сменить хозяина, — заметил Гоша. — Раньше надо было думать.
— Запомни, дорогой! У меня нет и не будет хозяев. Русские таких, как я, называют отмороженными, ты понял, да? Союзником могу быть, но не холуем. Пока ты мне нужен, я с тобой. Это запомни. Я...
— Ладно, заканчиваем... — оборвал его Гоша. — Это все, что ты хотел мне сказать?
— Гоша... я отдам тебе архивы. Найду и отдам! Только найди мне этого русского, кто такой, почему сидит в Баку, почему преследует меня по пятам, почему вмешивается в мои дела?
— Архивы у Мансурова, если не ошибаюсь? — спросил Гоша.
— Да. Но Мансуров не жилец, считай калека, если выживет.
— Так вот возьми у него архивы, если он такой слабый. Тогда поговорим. А сейчас заканчиваем.
И отключил аппарат. Посмотрел на сидящего перед ним Артема, здешнего вора в законе.
— Слыхал? — спросил Гоша. — Ни на кого нельзя положиться. Не с кем дела иметь.
— Ты присылал к нам сюда своего киллера? — спросил Артем.
— Кто это тебе сказал? — спросил Гоша, наливая себе и гостю водки.
— Мне никто ничего не говорил. Я сам все знаю.
— Не понимаю, о чем ты, — поднял брови Гоша. — Ты пей, потом поговорим.
— Потом ты скажешь, что был пьяный и ничего не помнишь.
— Ах, это... — протянул Гоша. — Ты про Соловья? Ну какой он киллер, Артюша? Он только хотел разузнать, кто чем дышит в мое отсутствие.
— Уже говорил, и не раз — не смей называть меня Артюшей, — капризно заныл Артем.
— Все понял. — Гоша выставил перед собой ладони. — Извини. Забываюсь... Так не будешь пить? А я выпью.
И опрокинул в себя полную рюмку. Артем мрачно, не мигая, смотрел на него.
— Что ты собираешься делать с Томилой? — спросил он, дождавшись, когда Гоша прожует маринованный масленок.
— А что с ним делать, если он ни в чем не хочет признаваться, пусть пока... И потом, возвращаясь к сказанному, подумай сам, на хрена мне этот Соловей, когда у меня есть Тимур?
— А меня за собой уже не числишь? — спросил Артем.
— Вот что, Артюша, то есть Артем, — шумно вздохнул Гоша, откинувшись от стола. — Я братву никогда не обижал. Скажи, так это или нет?
— Так, — кивнул Артем.
— Хоть ты меня постоянно подозреваешь, — погрозил ему пальцем Гоша. — И если будешь так со мной разговаривать, буду звать тебя Артюшей... Договорились? Или вы думали, раз попал Гоша в столицу, то уж близко не подходи, так? Нет, ты не отмалчивайся. Говори, так или не так?
— Ну не без этого, — впервые улыбнулся Артем, обнажив сплошь золотые зубы.
— Вы одно не поймете, там выделяться нельзя, — сказал Гоша. — Вот ты золотыми коронками на всю тайгу сверкаешь. А мне этого нельзя. Не поймут. И пришлось мне в первый же день, как приехал, поменять все золото на металлокерамику... Видишь? — Гоша потянулся к Артему через стол, приоткрыв рот. — По сто восемьдесят баксов за зуб. Представляешь? А перед тем, сам знаешь, у твоего лепилы по твоей рекомендации такие же, как у тебя, вставлял... Думал Москву покорю, все бабы будут мои от такого сияния. Но чего нельзя — того нельзя. Ихний лепила полдня только мной занимался, у меня зубы были уже подточены... Там тусовка, понял, все решает.
— Тусовка? — спросил Артем. — Артисты, что ли?
— Если бы... — махнул рукой Гоша. — Там все, кого вам по ящику показывают. Артисты, воры, министры, депутаты, фотомодели. Вот они посмотрят на тебя и фыркнут от твоего прикида. И ты все — спекся... И даже близко не подходи. Им нельзя с тобой, деревней, вместе показываться, имидж свой портить. Понял, нет?
— Трудно там тебе, — посочувствовал Артем. — Ну так что ты насчет Томилы решил?
— А что тебе Аркан сказал? — спросил Гоша, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Аркан молчит?
— Пока молчит... Он только подтвердил, что Чердака наставил приглядывать за твоей Еленой. Мол, Томила попросил. И все. Ни в чем не признается.
— Значит, не так спрашивали, — сказал Гоша, поморщившись. — Я-то, дурак, отдал Томиле и Аркана. Вот был верный пес. Может, мне с Арканом потолковать?
— Больно много у тебя проблем, — ответил Артем. — Ведь потому ты меня к себе позвал, верно?
— Ты про Тимура? — спросил Гоша. — Уже знаешь?