КУЛИНАРНЫЕ СЕКРЕТЫ РУССКОЙ КУХНИ
1
Десятого июня, в день открытия Тридцатых летних Олимпийских игр, город Санкт-Петербург радостно бурлил с самого утра. Автомобили и автобусы на все лады надрывно гудели в пробках, метро не справлялось с потоком пассажиров, пешие реки и ручейки пестро разодетых туристов стекались к новому грандиозному строению — Олимпийскому стадиону на Крестовском острове.
Карл Ангелриппер проснулся от полуденного выстрела пушки на Петропавловской крепости.
Истерзанное за три самых счастливых дня в его жизни тело сладостно болело. Отовсюду, из радиоточек и телевизионных приемников, доносились звуки торжественных маршей, голоса комментаторов и шумы огромного стадиона. Карл наконец понял, что проспал открытие. Обязанный сопровождать царственного суператлета даже в сортир, он, оглушенный счастьем высвобождения порочных страстей, давно потерял из виду своего подопечного.
Наскоро сбрив щетину и порезав лицо, Карл опрометью бросился по пустынным улицам.
Добравшись до стадиона, он был вынужден, ломая в отчаянии руки, слоняться перед входом, так как все билеты были раскуплены еще за полгода, а в позаботиться о своей аккредитации у него не было времени.
Заметив, как делают некоторые другие, он сунул десятку в ладонь стоящего у калитки милиционера, и тот тихонько кивнул ему, предлагая проходить. Однако на следующем кордоне вертелся офицер, и немца с позором развернули обратно.
За четыре сотни Карл приобрел билет у спекулянтов, заплатив ровно в четыре раза больше номинала. Опрометью он бросился к главному входу, но предъявленный им билет оказался фальшивым.
Чувствуя себя провинциалом, которого облапошили наперсточники, Карл побрел по аллее и сел на лавочку напротив служебного входа. Вооружившись портативным биноклем, он стал дожидаться перерыва. В сущности, думал он, ничего страшного пока еще не произошло: завтра Курт получит свою первую золотую медаль за четырехсотметровку по плаванью, и тогда все увидят, что он, Карл, рядом с ним. А что сегодня? Сегодня просто дурацкая театрализация. Так, успокаивая себя, он дождался перерыва.
Но во время перерыва вся милиция выстроилась вдоль ограждений живым кольцом, приближаться не имело ни малейшего смысла.
После перерыва день стал клониться к вечеру, над стадионом засияли зарева прожекторов, в небе вспыхнули фейерверки, музыка заухала так, что под Карлом скамейка заходила ходуном. Кое-где зрители небольшими стайками начали покидать стадион.
Карл подумал, что теперь, скорее всего, пропускной контроль уже ослаб и пройти через служебный вход, пожалуй, не составит труда…
Он уже собрался было подняться, как вдруг проходившая мимо компания подвыпивших подростков расселась на скамейке с двух сторон от него, зажав, словно в тисках. Они держали в руках банки с пивом, но пахло от них водкой. Кое-кого Карл уже видел в числе вертевшихся у входа спекулянтов.
— Эй, мужик, заговорили с ним довольно грубо, — а ну-ка покажи диоптрию… — И дорогой цифровой бинокль оказался в руках хулиганов.
— Ты глянь, сам маленький, а показывает как морской…
— Эй, мужик, дай поносить, я тебе его потом верну.
Не знавший русского языка, но сообразивший, что происходит, Карл сделался красным и громко по-немецки отчеканил:
— Немедленно верните прибор к оставьте меня в покое, иначе я вызову полицейский наряд!
Подростки, в свою очередь, не знали ни слова по-немецки.
— Полицаем пугает, — догадался один из них. — Айн-цвай-полицай. Так ведь рядом никого нет, слышь, мужик?
И Карл понял смысл его фразы. Кричать не имело смысла, потому что кричать приходилось только затем, чтобы сосед расслышал сказанное.
Хулиганы о чем-то поговорили и сунули Карлу под нос стакан с пивом. Тот попытался встать, но его дернули сзади за полу плаща, и он шлепнулся обратно на скамейку.
— Выпей с нами, типа за знакомство, — сказали ему хулиганы. — А потом иди.
По выразительным жестам Карл понял и эту фразу. Он что-то слышал о традициях русского гостеприимства и подумал, что эти молодые люди, возможно, вовсе не хотят его обидеть. Посмотрев туда-сюда и увидев только хитровато-пьяные улыбки, немец выпил. Вернул стаканчик, хотел подняться… Но что это такое? Все поплыло перед глазами, ноги и руки сделались деревянными… Голова… что с головой?
Последним, что он услышал, но не понял, было торопливое:
— Шузы, шузы тоже бундесовые, тоже снимай… Куда часы прячешь, ссука, часы я себе забил. Бабки считай, быстро, быстро…
Спустя несколько часов он снова открыл глаза. Перед скамейкой стояли прилично одетые люди, дети и взрослые. Они качали головами, негромко переговаривались, подходили другие…
— Пойдем, Танечка, ничего интересного, просто пьяного дядю раздели.
Подъехала милицейская машина, зеваки раздались в стороны, оставшегося в одних трусах и носках Карла взяли под руки. Все его тело было исполосовано плеткой и искусано. В публике пробежал шепоток о наверняка орудовавшем здесь маньяке. Несчастного, все еще не способного членораздельно говорить, погрузили в машину и увезли.
В отделении Карл просидел до утра, просыпаясь и снова засыпая, когда в «обезьянник» заталкивали нового пьяницу или дебошира. Начиналось курение и громкие разговоры. Здесь с Карла сняли носки.
В милиции понимали, что имеют дело с иностранцем, но поскольку в городе в эти дни находилось иностранцев никак не меньше, чем русских, да и закладывали они за воротник никак не меньше, ни о каком консуле или переводчике не могло идти речи. Милиционеры попросту ждали, когда немец очухается, чтобы послать в гостиницу за одеждой и документами.
Утром Карл заговорил. Он назвал свое имя, имя своего подопечного и название гостиницы. Не прошло и часа как мальчишка коридорный принес ему шорты, футболку с яркими губами и словом «ХОЧУ», а также кеды неподходящего размера. Эти вещи и деньги на такси дал ему «господин Шикельгрубер, который ист кранк», то есть болен.
— Варум ист кранк?!! — возопил Карл, изменившись в лице настолько, насколько это было еще возможно. — Дас ист катастрофе!!!
Забыв про свой клоунский вид, он выскочил на улицу и бросился к поджидавшему его такси.
Курт лежал в окружении врачей. У него было бледно-зеленое лицо, покрытое крупными пятнами пота, испуганные и удивленные глаза.
— Кто… кто это сделал!?. — Карл упал перед ним на колени.
— Не знаю… — прошептал Курт. — Я ничьего не знаю…
Карлу показалось, что за приоткрытой дверью в коридоре мелькнуло рыхлое лицо Мракобесова.
— Это она! — выкрикнул Карл, плохо понимая, что делает, и выскочил в коридор, расталкивая врачей. Но злодейка будто растворилась, только одна очень пожилая дама, которая будто что-то видела (а на самом деле хотела разузнать, что случилось), заговорила с Карлом по-немецки. Потратив время на ее уклончивые ответы и многочисленные вопросы, Карл заплакал и вернулся в номер.
— Я найду его, найду… — клялся он, уткнувшись в матрас и рыдая.
Но кровать была пуста: Курт находился в туалете, пытаясь в очередной раз облегчить свои страдания.
К полудню Карл отвез несостоявшегося чемпиона в Пулково, где его ждал специально зафрахтованный самолет. Едва носилки скрылись в салоне, а Карл в скорбной задумчивости остановился на трапе, как сзади его решительно подтолкнули. Он влетел внутрь, его толкнули еще раз, сильнее, и он растянулся на полу в проходе. Его подняли за шиворот, протащили по салону и затолкали в одну из тесных туалетных комнат. Только когда его руки защелкнулись наручниками на трубе умывальника, Карл сумел разглядеть своих мучителей. Еще вчера эти двое громил работали в его отделе внутренних дознаний и были его трепетными подчиненными.
Карл раскрыл рот, чтобы с ними заговорить, но тут же получил по зубам. «Наверное, скоро я увижу Шульца, — подумал он почти с безразличием. — Все его ножнички и щипчики. И он тоже сделает вид, что мы не знакомы…»
Перед тем, как закрыть дверь снаружи, Карла немного попинали, и он потерял сознание.
2
Мракобесов никоим образом не был причастен к болезни Курта. Он появился в гостинице лишь для того, чтобы выяснить причину недомогания спортсмена и затем доложить Потапову о результатах своего расследования.
Немцы уехали в аэропорт, а Мракобесов все еще не мог понять, что же на самом деле произошло. Но вот за дверью послышались голоса, и он спрятался за штору.
В номер зашли Славик Подберезкин и Маринка Корзинкина. У них были испуганные, озабоченные лица.
— Никого нет, — сказал Славик. — Уже увезли.
— Знаешь, а меня тоже немножко того… вчера вечером, — стыдливо пожаловалась Маринка.
— Немножко! Это для нас немножко; привыкли, закалились на школьных завтраках. А у него знаешь, какая диета? Все стерильное, отмеренное по миллиграммам.
— Официант сказал, что рекомендует…
— Конечно рекомендует. Потому что неделю из одной тарелки в другую переливал.
— Но ведь другие тоже ели…
— Они не ели, они водку пили. А с водкой можно хоть дохлую кошку стрескать, ничего не будет.
— Ой, мне, кажется, опять нехорошо…
— Короче, — Славик заговорил шепотом. — Про то, что были в ресторане, никому ни слова. Гуляли, мосты смотрели, а потом — по домам. Даже мороженого нигде не покупали, понятно?
— Ладно, только ты сам не проговорись. И Катю свою предупреди.
Славик хотел возразить, что Катя не его, но в это мгновение штора распахнулась словно театральный занавес, к ребятам шагнул одетый в штатское майор Мракобесов и крепко взял обоих за уши.
— А! — закричал Славик.
— Ой! — взвизгнула Маринка. — Вы что, дядя, с ума сошли?!
— Молчать! — рявкнул Мракобесов. — Вы оба арестованы, поедете со мной.
— За что? Куда?!
— Арестованы за участие в отравлении немецкого спортсмена. Едем в милицию, к генералу Потапову. Будете рассказывать долго и подробно, как все было, со всеми междометиями.
И Мракобесов, крутанув напоследок уши подозреваемых так, что они взвыли, отпустил и подтолкнул их к дверям. В сущности он был доволен, что расследование завершилось так быстро. Судя по всему, Курт стал жертвой нелепой случайности.
Вчерашним воскресным утром Славик Подберезкин и Маринка Корзинкина застали Курта за завтраком в его гостиничном номере. Атлет не спеша съел два ломтика подсушенного хлеба из цельного зерна и отрубей, запил стаканчиком свежеотжатого морковного сока. На предложение присоединиться дети только поблагодарили, сообщив, что успели позавтракать дома. (Маринка ела сырники и какао со сгущенкой, а Славик — котлеты с макаронами и чай с вафлями.)
Потом вместе с другими спортсменами они уселись в большой автобус и поехали на стадион. Время было раннее, движение на улицах еще не превратилось в праздничное столпотворение, поэтому минут через пятнадцать автобус остановился у служебного входа в спорткомплекс.
Когда начала прибывать публика, Славик и Маринка заняли свои места на трибунах. Места оказались очень хорошие: над проходом, рядом с правительственной ложей. За несколько минут до торжественных фанфар в ложе появились Президент и губернатор с семьями и многочисленной свитой. Славик моментально разглядел губернаторскую дочку и навел на нее с десяти шагов бинокль. Однако дочка упрямо его не замечала, а Маринка, обидевшись, что ее не слушают, поджала губы и отвернулась.
Но вот началось шумное, красочное действие, и все обратились к арене.
Во время перерыва, разделявшего дневную и вечернюю части программы, Славику удалось настигнуть предмет своего интереса. Все содержимое правительственной ложи где-то пообедало и прогуливалось по прибрежной аллее западной оконечности острова. Охрана еще раньше запомнила Славика Подберезкина и не обращала на него внимания.
— Здравствуйте, Катя, — сказал Славик, будто невзначай пристроившись девочке в ногу.
— А, это вы, — небрежно покосилась на него губернаторская дочка. — Что же вы опять бросили свою спутницу, которая вам не подруга, но которая всегда и везде рядом с вами?
Попав под острый язычок, Славик смутился.
— Я вам кажется говорил, — начал он оправдываться, — что не могу рассказывать всего.
— Ах да, ваши военные или какие-то там еще секреты…
— Хорошо, я скажу. Сегодня эта девочка рядом со мной потому, что нам поручили шефство над одним немецким спортсменом.
— Кто же это?
— Курт Шикельгрубер.
— Тот самый независимый, который намерен взять все золотые медали?
— Откуда вы знаете?
— Так, слышала. За ним очень пристально наблюдали на тренировках. А вы разве говорите по-немецки?
— Нет.
— Значит, ваша спутница говорит?
— Нет, к сожалению, она тоже не говорит.
— Любопытная ситуация. Но, может быть, Курт Шикельгрубер говорит по-русски, или у него есть переводчик?
— Да… Помните, в консульстве был такой красивый блондин, к которому все время вязалась пьяная?
— А, Фриц Диц, помню, конечно. Его весь вечер кому-нибудь представляли, а он говорил: Диц; Фриц Диц. Диц; Фриц Диц…
Дети рассмеялись.
— Знаете, он свободно говорит на всех языках. Но его срочно куда-то вызвали, он ведь человек военный. Теперь мы с Куртом все больше жестами, — Славик потешно изобразил из себя глухонемого.
Катя снова засмеялась.
— А как же ваше секретное задание? Или вы тогда тоже пошутили?
Славик сделал серьезное лицо, помолчал и затем произнес:
— Если бы я знал, что вы отнесетесь так легкомысленно…
— Но вы обещали рассказать, а сами даже не позвонили.
— Я обещал рассказать… если узнаю вас ближе. О таких вещах не говорят с малознакомыми.
— Ну хорошо, хорошо, мы познакомимся поближе, если вы так хотите. Только сначала расскажите хотя б немножко.
— Мы могли бы вместе поужинать сегодня.
— Ой, ну прямо как в кино! Можете не строить из себя взрослого. Разумеется, что меня одну никуда не отпустят.
— А если все вместе — вы, я, Курт и Маринка?
— Курт? Курт Шикельгрубер? Вы серьезно?
— Как никогда.
— Даже не знаю… Если только получится уговорить папу… то есть, отложить другие дела.
— Придумайте что-нибудь.
— Хорошо, я подумаю. На всякий случай, если сумею сбежать… то есть, если отложу другие дела и приму ваше приглашение — давайте забьем стрелку.
— У Александрийской колонны, ровно в десять.
— Хорошо, я подумаю, прощайте.
— До свидания.
— Да! — оглянулась Катя. — Я говорю по-немецки!
Славик улыбнулся и оттопырил большой палец.
Вечером над городом гремели фейерверки, рассыпаясь в небе разноцветными огнями и раскрашивая знакомые фасады домов, улицы и площади в яркие, причудливые цвета. С эстрадных площадок гремела музыка, с лотков продавали все, что душе угодно. Начинались народные гулянья, каких еще не видела ни одна петербургская белая ночь.
На Дворцовой было особенно многолюдно: здесь ожидался мощный, наикрутейший рок-фестиваль.
Успевшего прославиться еще до начала состязаний Курта удалось склонить к прогулке благодаря отсутствию надзора со стороны Карла Ангелриппера, находившегося на то время в отделении милиции. Но и сам юноша не особенно сопротивлялся, находясь в эйфории, вызванной опьянением, так сказать, воздухом свободы. Прожив все свои девятнадцать лет в благоустроенной пещере и лишь изредка совершая пробежки по горным тропам, он впервые оказался в городе, в центре многолюдного праздника.
Курт смотрел по сторонам и глупо улыбался. Он был послушен как цирковая лошадка.
Наконец прибежала Катя, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Она за руку поздоровалась с Маринкой и с Куртом, представилась и что-то сказала Курту по-немецки, а он закивал, заулыбался и забормотал что-то вроде «о, зер гут, данке, данке…»
Крепко взявшись за руки, компания стала змейкой пробираться через толпу с площади на Невский проспект.
Но и на Невском оказалось не легче: народ столпился на тротуарах, ожидая прохода уже видневшегося в районе Думы карнавального шествия с немыслимыми конструкциями на платформах.
Протиснувшись вперед еще на пару кварталов, компания посмотрела шествие и свернула в более или менее тихую улочку с яркой вывеской ресторана «Разгуляй».
Катя вовсю тарахтела с Куртом по-немецки, и не успел он повторить на новый лад свои пожелания по поводу соблюдения режима, как уже сидел за столиком у фонтана.
Подошел официант и подал карту. Немец повертел ее в руках и передал Славику. Тот пробежал глазами столбики названий и цифры в правой части, растерялся и отдал карту Маринке. Та долго водила пальцем по строчкам, шевелила губами, и в конце концов заявила, что хочет сборную солянку. «Там всегда плавает много всякой всячины, а я страшно проголодалась», — пояснила она свой выбор. Голодными были все, поэтому Славик велел официанту принести четыре солянки.
— Что-нибудь будете пить, закусывать? — поинтересовался тот равнодушно.
— Да, принесите… чего-нибудь. — сказал Славик с усталой небрежностью завсегдатая злачных мест.
— Будет сделано, — отреагировал официант, не вдаваясь в подробности.
Вскоре он принес минеральную воду и фрукты.
— Соляночку подождать придется, — сказал он. — Если желаете, можно икорки подать, салатик, ассорти из дичи…
— Нет, нет, не надо, у нас режим, — быстро возразил Славик. — А что так тихо? — переменил он тему. — Музыка у вас есть?
— Так точно, будет. Оркестр на перерыве.
3
Едва только за столиком появилась известная нам компания, саксофонист оркестра Дмитрий Иванович Котов тотчас узнал мальчика и девочку, вертевшихся на приеме в мексиканском консульстве.
После обрушившихся за последнее время потрясений Котов сделался болезненно подозрителен. Заходя в квартиру, он прежде всего заглядывал под кровать, резко отдергивал оконную штору, разглядывал на просвет пустые бутылки. У него появилась привычка носить темные очки, а также внезапно останавливаться у какой-нибудь витрины и коситься по сторонам. Возможно, что его инстинкт самосохранения запоздало реагировал на ту настоящую слежку, которую в течении нескольких дней вел за ним убийца.
Потом еще был дурацкий сон, где он выступал свидетелем в суде и после которого Альбина на неделю прервала с ним отношения. Да и Юрик вел себя довольно странно…
И вот теперь, когда уже все, казалось, вошло в обычную колею, за столиком у фонтана появились эти люди, совсем еще дети, которые несомненно за ним следили.
Котов шарахнулся в служебный коридор, прихватив на ходу спрятанную в шкафчике с чистым бельем початую бутылку коньяка. На кухне он схватил стакан с присохшими на сахарном дне чаинками, плеснул на три пальца и быстро опрокинул себе в глотку.
— Ага, докатились, — забормотал он себе под нос, занюхивая коньяк хлебной корочкой. — Детей используют. Опыты делают, психотронщики…
В последние дни в голове у Котова возникла теория, что все необычное произошло с ним не случайно, что некие секретные спецслужбы выбрали его объектом для своих опытов в области психотронного воздействия.
— Конечно, — злобно шептал он, пережевывая корку. — пьющий, одинокий, никому нет дела…
Его вдруг осенило:
— А ведь это могло начаться еще тогда, в 88-м…
Пораженный этой мыслью, Котов выпил почти полный стакан и, закашлявшись, стал шарить рукой по разделочному столу.
— На, — повар Егорыч вручил ему очищенную морковку. — Грызи.
Котов захрустел морковкой и налил повару. Тот выпил и занюхал коньяк рукавом.
— А я никогда не закусываю, — сказал повар. — Я даже никогда не пробую то, что варю. Это те, которые варить не умеют, всегда пробуют. А я и без пробы знаю, что у меня в кастрюле.
Это он повторял всякий раз, когда ему подносили стаканчик.
— Слушай, — сказал ему Котов, прикуривая от горячей плиты сигарету, — Егорыч, ты про психотронное оружие чего-нибудь слышал?
Отвернувшись, Егорыч шинковал овощи, молотя ножом по доске со скоростью машины. Не прекращая работы, он ответил:
— Так, что-то слышал…
— А если, допустим, такую штуку надо испытать… Кого используют?
Повар пожал плечами:
— Преступников каких-нибудь из тюрьмы. Которым уже «вышку» дали.
— А у таких психика непредсказуемая, опыт неправильные результаты покажет.
— Тогда не знаю.
— А если просто кого-то одинокого взять, из толпы? Облучать и наблюдать за ним, облучать и наблюдать…
— Не знаю, Котов, ничего не могу сказать.
— Тогда давай, Егорыч, выпьем еще по одной.
Они выпили, и повар снова затарахтел ножом по доске. А Котов, попыхивая сигаретой, заглянул в стоящую на краю плиты кастрюлю.
— Это что у тебя за супчик, Егорыч?
— Солянка сборная.
— А-а, — понимающе кивнул Котов и выронил изо рта сигарету.
В раздаточном окошке показался официант:
— Соляночку четыре раза побыстрее.
— А что так? — поинтересовался Егорыч, не поворачиваясь.
— У меня спортсмен сидит, знаменитость. «Темная лошадка из Германии». Курт… Курт…
— Воннегут, — сказал повар и подмигнул Котову.
Котов смотрел на Егорыча, не мигая.
— Некультурный ты человек, Егорыч, — сказал официант. — Телек смотреть надо, развиваться. Шевелись, шевелись, я им пойду пока минералку поставлю.
Егорыч взял черпак и шагнул к стоящей на краю плиты кастрюле. Он хотел привычными круговым жестом перемешать содержимое, но Котов вдруг сказал ему:
— Погоди.
Повар с удивлением поднял на него глаза.
— Погоди, Егорыч, ты только, самое главное, не нервничай…
— Ты чего?..
— Егорыч, такое дело, понимаешь, я только что туда сигарету уронил, окурок… Случайно выскользнула, понимаешь?..
Лицо у повара сделалось испуганное, он быстро заглянул в кастрюлю. Среди аппетитных кусочков копченостей, сосисок, оливков и прочего добра в темном наваре плавала размокшая половинка сигареты. Она распухла, развалилась и распустила по всей поверхности мелкие крошки табака.
Егорыч медленно поднял глаза на Котова, и тому сделалось страшно по-настоящему.
— Погоди, погоди, ты чего… — начал он пятится назад. — Погоди, щас вынем, оно сверху плавает…
— Психические опыты, говоришь, — мрачно произнес повар и шагнул на Котова. — Облучают в толпе, говоришь… Скрытно следят… А если так, в открытую, черпаком по морде… Это нормально?
Егорыч замахнулся черпаком, и Котов прямо в концертном костюме полетел спиной на груду сваленной у входа в мойку грязной посуды — противни, котлы, сотейники…
Раздался такой грохот, что сбежались официанты, буфетчики и администратор. Не дожидаясь окончательной расправы, Котов на четвереньках выбежал прочь из кухни.
Стоимость испорченной солянки у Егорыча могли вычесть из зарплаты, поэтому он ничего не сказал про окурок, а когда все разошлись, попросту вылил испорченный продукт в канализацию, а на плиту поставил остатки вчерашней.
— Егорыч, четыре соляночки моментально, — снова заглянул в раздаточное окошко официант.
Повар сосредоточенно помешивал содержимое небольшой кастрюльки.
— Погоди, — хмуро сказал он. — Пускай закипит.
— Не надо, не надо, ты чего! — запротестовал официант. — Пускай будет как есть, опять кто-нибудь накатает жалобу, что горячо. Что у тебя рожа такая кислая?
Недовольно ворча себе под нос, Егорыч снял с плиты так и не закипевшую солянку, освежил каждую порцию свеженарубленной зеленью и сдобрил ложкой сметаны. Потом он вылил в стакан весь оставленный Потовым коньяк и выпил. Но даже после этого его кислая физиономия не разгладилась.
Наконец принесли горячее, и дети стали с аппетитом уплетать сборную солянку. Курт тоже был чертовски голоден. Он был готов проглотить разом весь свой запас сушеных хлебцев и выпить весь морковный сок за месяц вперед. При виде плавающих в супе кусочков копченого гуся, сосисок, буженины и копченого языка у него началось головокружение.
Чувство блаженного восторга, охватившее его с первой же ложки, заставило забыть обо всем. За то время, пока дети успели вычерпать свои порции только до половины, Курт уже сидел с пустой миской, сверкающей мельхиоровым донышком.
— Я хочу еще, — сказал он, и дети подозвали официанта.
Томно прикрывая глаза, немец выкушал вторую порцию.
Он вспомнил о девятнадцати годах проведенных в аскезе, и ему стало обидно. Разумеется, конечно, он больше туда не вернется. Чего стоят Мумрик, его отец и святая Ева здесь, в этом прекрасном и радостном мире!
— Я хочу обедать и ужинать здесь каждый день, — сказал он, и Катя повторила его слова по-русски. — Я возьму все медали и останусь жить здесь.
Дети зааплодировали и чокнулись с ним минералкой.
Потом были куриные котлетки «деваляй», десерт и безалкогольное шампанское, потом Славик пригласил Катю танцевать (саксофон играл отвратительно), а Маринка и Курт остались за столом, увлеченные десертом: свежей клубникой, покрытой шапкой взбитых сливок.
Только после одиннадцати Курт с идиотски счастливым лицом расплатился с официантом кредитной картой. (У Славика при этом словно камень свалился с души.)
— Я хочу спать, — заявил Курт, поднимаясь из-за стола. — О! — он заулыбался. — Надо немного отпустить…
Никого не стесняясь, он задрал полу пиджака и отпустил на несколько дырочек свой брючный ремень.
— Теперь хорошо.
Дети проводили Курта до гостиницы и распрощались, пообещав утром за ним заехать.
— Завтра я плыву четыреста метров и беру золотую медаль, потом прыгаю с шестом и беру другую, — пообещал немец. — Ауфвидерзеен.
Потом Маринка пошла домой одна, а Славик отправился провожать Катю.
4
Дети закончили рассказывать о том, что сами знали, и в кабинете наступила тишина. Генерал Потапов и майор Мракобесов смотрели на них во все глаза. Затем Потапов казенным голосом проговорил на одной ноте:
— Подите вон и ждите в приемной.
Как только дверь закрылась, генерал вскочил с места и заходил по кабинету.
— Мракобесов, я убью этих детей, я не могу больше с ними возиться. Убью и сам застрелюсь из табельного оружия. Теперь они еще втянули дочку губернатора. Ты понимаешь, что это значит?
Мракобесов молча курил.
— Ты понимаешь, что это значит?! — наклонившись, закричал Потапов ему в лицо.
— Ну, так… — рассеянно отвечал Мракобесов, задумавшийся о чем-то своем.
— Так вот я тебе скажу сейчас, что будет: международный скандал, бойкот, экономические санкции, железный занавес!..
— Ну-ну, — очнулся Мракобесов. — Это вы чересчур загнули.
— Чересчур? А как тебе нравится такая картинка: губернатор руками своей малолетней дочери выводит из игры самого перспективного спортсмена. Да как только эта пакость просочится в СМИ, половина участников разъедется по домам. Позор будет на весь мир, еще хуже, чем в 80-м!
— Знаем только мы двое. А детей надо изолировать.
— Изолировать? Это как?
— Надо подумать.
— Хорошо, допустим, во избежание международного скандала мы, с согласия губернатора, спрячем детей от репортеров. Но ведь были и другие свидетели, есть, в конце концов, сам пострадавший, которому вы никак не заткнете глотку!
— Курт будет молчать.
— Это еще почему?
— Скоро вам все станет понятно из доклада лейтенанта Яблочкина.
— Допустим. Но другие — повар, официант? У них было достаточно времени, чтобы растрепать о вчерашнем направо и налево.
— У них не было времени, — спокойно возразил Мракобесов. — И повар и официант уже у меня и дают показания. Лично мне все представляется нелепой случайностью. — Он включил один из мониторов, и Потапов с ужасом увидел пыточную камеру, в которой на дыбе, в отблесках пламени с заломленными за спиной руками висели две голые окровавленные фигуры. Палач в красном колпаке и клеенчатом фартуке делал свое дело, зажав в клещах раскаленное до красна железо.
Потапову показалось, что в нос ему ударил запах паленого мяса, и он отрывисто приказал «уберите!». Затем распахнул окно и долго смотрел перед собой.
Мракобесов выключил монитор.
— Да, генерал, я думаю, что в их действиях не было никакого злого умысла, но сейчас они готовы признаться в том, что убивали людей и кормили посетителей человеческим мясом.
— Мракобесов, — генерал Потапов наконец обрел дар речи.
— Да, я вас внимательно слушаю, генерал.
— Сегодня же вы пойдете под трибунал. А затем я уйду в отставку.
— Вы это серьезно?
— Более чем. Я откладывал это решение, полагая, что так будет лучше для пользы дела. Однако то, что я сейчас увидел, не дает мне права ни дня более находиться в должности руководителя Петербургской милиции. Гражданин майор, вы арестованы.
— Нет, не так. Это вы уйдете в отставку, генерал, а я сяду на ваше место.
Потапов медленно обернулся, одновременно расстегивая кобуру с табельным орудием.
В кабинете никого не было.
Значит, он ослышался? Но, может быть, не было и никакой пыточной камеры? Ему сегодня же необходимо обратится к врачу; возможно, сказывается переутомление последних дней.
В кабинет без стука просунулся чрезвычайно взволнованный секретарь:
— Михал Михалыч! — выкрикнул он. — Яблочкин на связи!..
Тем временем Мракобесов спустился в Секретный отдел, прошел по пустым коридорам, по гремучим железным ступенькам спустился еще ниже, в котельную, миновал еще один коридор, темный и обшарпанный, остановился и навалился плечом на тяжелую дверь пыточной камеры.
В дыму и в чаду, в отблесках пламени, на дыбе висели замученные повар и официант ресторана «Разгуляй».
Мракобесов натянул кожаные перчатки, вынул из кармана изящный перочинный ножик с перламутровой ручкой и приблизился к несчастным вплотную.
— Что говорят?
— От всего отказываются, патрон.
— От чего именно?
— Говорят, что никого не травили. Шкуры с них надо содрать, тогда признаются.
— Чем кормили немца? — спросил Мракобесов, обращаясь к официанту.
— Солянка сборная, котлеты деваляй, десерт, — прошептал официант.
— Громче!
— Не могу… голос…
— Они оба голос сорвали, патрон, — объяснил палач.
— Ну так нечего было орать. Что пили?
— Минеральная вода, безалкогольное шампанское.
— Отраву куда сыпали в воду или в закуску?
Официант заплакал.
— Надо еще часок с ними поработать, — сказал палач, разогревавшим в пламени стальной прут. — Хотя если честно, патрон, то или они сознаются сразу, или начинают на себя наговаривать.
Мракобесов шагнул к повару, двумя пальцами широко раскрыл ему глаз и поднес к зрачку острие перочинного ножа:
— Теперь соображай быстро. Чем немец мог травануться, что ты в котлеты подмешал, падла? Какую тухлятину на фарш пустил?
— Солянка… — выговорил повар сквозь начавшие душить его рыдания. — Котов…
— Что? Кошку на мясо разделал?!
— Нет! Нет!! Котов… Дима… музыкант из оркестра. Он свежую солянку испортил… Я дал вчерашнюю.
— Вчерашнюю? Ну и что?
— Надо… до кипения… не успел… прокисла чуток. Он торопил, — Егорыч кивнул на висевшего рядом официанта.
Не обратив внимания на последнее пакостное замечание повара, Мракобесов задумался и поднес кончик ножа к губам:
— Котов, Котов… А! Котов Дмитрий Иванович. Опять замешан. Совпадение?… Ладно, — похлопал он повара по щекам. — С этими все ясно. Напои водкой, подправь память — и обоих в вытрезвитель. — Он подрезал веревку, и повар с официантом, задыхаясь от счастья, рухнули на пол. — Следы своих зверских истязаний замажешь супербальзамом. И чтобы через час духу их здесь не было.
— Слушаюсь, патрон, — палач стащил с головы красный колпак и оказался женщиной.
— Я пойду к себе, немного поработаю.
Мракобесов вернулся в официальную часть Секретного отдела и зашел к себе в кабинет. Сел за стол, закрыл ладонями лицо и так просидел несколько минут, приготовляясь к чему-то важному. Затем резко отнял ладони, поднялся и надавил неприметную кнопку в стене. Шкаф с бумагами бесшумно отъехал в сторону, высвободив узкий проход в то самое помещение, в котором у него находилось нечто вроде колдовской лаборатории и где лейтенант Яблочкин, а затем и курсант Мушкина проходили свой первый в Секретном отделе инструктаж.
Теперь в центре комнаты, в главном котле, холодным кипением бурлила густая темно-красная жидкость. Мракобесов засучил рукава, погрузил руки в котел и достал со дна восковую фигурку. Он аккуратно осушил фигурку платком и поставил на некое подобие алтаря, украшенного чучелом головы козла, куриными лапками и сушеными летучими мышами.
— Здравствуйте, товарищ генерал, — обратился Мракобесов к фигурке. — Да только недолго осталось тебе быть генералом и здравствовать.
Он вынул из стальной коробки тонкую иглу от шприца, обмакнул ее конец в пузырек с грязновато-мутноватой жидкостью, произнес заклятие и вонзил иголку в область поясницы восковой фигурки генерала Потапова.
Славику Подберезкину и Маринке Корзинкиной надоело сидеть в приемной. К тому же противный Мракобесов давно вышел, и генерал Потапов находился в кабинете один. Осторожно постучав, они приоткрыли дверь.
— А, ребята, заходите! — увидев их, воскликнул Потапов. Он вроде как взбодрился и повеселел. — Присаживайтесь, не стесняйтесь.
Славик и Маринка присели на краешек кожаного дивана.
— Только что звонили наши общие знакомые, — тоном, каким преподносят сюрприз сообщил Потапов. — С ними полный порядок, завтра утром они будут в городе.
— Правда? — обрадовались дети, догадавшись, что речь идет о Мушкиной и Яблочкине. — А Петя? Он тоже с ними?
— И Петя — тоже — с ними! — подтвердил Потапов с улыбкой.
Славик и Маринка переглянулись:
— Так мы завтра придем?
— Конечно, конечно, ребята, приходите. Только помните — ни про Петю, ни про немца никому ни слова, даже дома!
— Хорошо, мы обещаем. Если только он сам не расскажет.
— Кто?
— Немец, Курт.
— Курт ваш сейчас в таком месте, где он уже никогда ничего не расскажет.
— Умер что-ли!.. — схватилась за грудь Маринка.
— Тьфу, типун тебе на язык! От поноса еще никто не умирал. Идите, ребята, домой, пока я не рассердился. Завтра увидите своего Петю.
— А вы над ним опыты делать не будете? — снова поинтересовалась Маринка Корзинкина.
— Какие опыты? — не понял в первую секунды Потапов и поднял глаза от бумаг, которые уже начал читать. — Я вам, ребята, серьезно говорю: идите отсюда подобру-поздорову. А не то я ремень сниму и начну такие опыты делать, что запомните на всю жизнь.
Дети выскочили из кабинета, Потапов с улыбкой смотрел им вслед.
Вдруг он изогнулся от боли, скрючился, вскочил, вытянулся струной, схватился за поясницу, заохал и медленно опустился.
— Что же это такое… — прошептал он, моментально взмокнув. — Неужели радикулит прострелил? Не надо было тогда на сырой земле сидеть, на рыбалке…
В кабинет вернулся Мракобесов, ни слова не говоря развалился в кресле, закинул ногу на ногу и закурил. Потапов привык к существованию Мракобесова, но сегодня его поведение было особенно странным и вызывающим.
— Завтра утренним рейсом прибывают наши герои, — сказал Потапов. — Они везут с собой мальчика.
— Я знаю. Я сам их встречу.
— Вы? — генерал скривился от нового приступа боли в пояснице.
— Да, да, лично я, прямо у трапа. Кстати, что вы были намерены делать с мальчиком?
Из-за боли Потапов не уловил того нюанса, что Мракобесов говорит о нем в прошедшем времени.
— С Огоньковым? А что мы можем с ним делать? Отдадим родителям, пусть молятся за него.
— Абсурд.
— Что?
— Я говорю, что это абсурд. Мы обязаны разобраться до конца в этом деле. Не вздумайте поставить в известность его родителей, вы все испортите. Пускай с ним поработают наши эксперты.
— Нет, нет, я этого не позволю. Мальчик не подопытный кролик, он такой же человек как…
Потапов хотел сказать «как вы и я», но осекся, потому что внезапно понял, что Мракобесов никакой не человек, а демон. Глядя на меняющееся лицо генерала, Мракобесов тоже все понял, вмял свою папиросу в пепельницу и поднялся.
— Полагаю, что наш дальнейший разговор не имеет разумной перспективы. Завтра вас ожидают большие, разительные перемены, а потому отложим дискуссию до лучших времен. Но ведь, — у самых дверей Мракобесов повернулся и подмигнул, — но ведь кое-какие перемены вы ощущаете уже сегодня, не так ли?
Дверь хлопнула, а Потапов перекрестился и прошептал:
— Дьявол… сатана…
В это мгновение его с новой силой пронзил приступ радикулита, и все мысли в голове от страшной боли перемешались.
5
Встреча у трапа самолета произвела на Яблочкина и Мушкину гнетущее впечатление. Еще хуже им сделалось в кабинете генерала Потапова. Всегда бодрый и жизнерадостный, Михал Михалыч выглядел сегодня очень нездоровым: лицо его приобрело сероватый оттенок, голос звучал по-старчески слабо, глаза смотрели тускло и безжизненно.
Минувшей ночью у Потапова вдруг разболелась печенка. Потом началась головная боль и тошнота. К утру, едва он начал засыпать, наглотавшись таблеток, словно кто-то кинжалом ударил в его желудок.
Приняв лошадиную дозу обезболивающего, он все-таки пришел в положенное время на службу, потому что с нетерпением ждал встречи с прибывшими из Южной Америки героями. К тому же он ни разу еще не видел Петю Огонькова — ни большим, ни маленьким.
И вот теперь, когда все трое оказались в его кабинете, у Потапова страшно, до рези в глазах, болела голова. А ведь еще вчера он был совершенно здоровым и бодрым человеком.
— Михал Михалыч, вы плохо себя чувствуете? — вместо доклада встревожено воскликнул Яблочкин, едва только увидел командира.
Развалившийся в кресле и закуривший папиросу Мракобесов раздраженно гаркнул:
— Лейтенант Яблочкин, вы не на завалинке! Извольте соблюдать устав и субординацию!
Что-то быстро менялось в Главном Управлении петербургской милиции.
Яблочкин вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал:
— Товарищ генерал-полковник, лейтенант Яблочкин по вашему приказанию прибыл…
— Не надо, — слабо выговорил Потапов. — Не надо официально. Садитесь сюда к столу. А где же мальчик? Я его не вижу…
Вместо ответа Яблочкин и Мушкина стали выразительно смотреть на Мракобесова. Тот зловеще произнес «так-так», поднялся и, поскрипывая сапогами, вышел из кабинета.
Мракобесов спустился в Секретный отдел, прошел по коридору и закрылся в своем кабинете. Затем он отворил проход в свою расположенную за шкафом секретную лабораторию и приблизился к своему сатанинскому «алтарю».
Восковая фигурка была истыкана иглами в областях спины, живота и головы. Мракобесов взял последнюю иглу, обмакнул ее конец в пузырек, поднес к левой части груди фигурки… но передумал, обтер иглу и положил обратно в коробочку.
— Рано, — прошептал он. — Дадим ему еще час. Необходимо послушать, что рассказывают эти поразительно везучие молодые люди.
Мракобесов вышел из лаборатории, сел за стол и включил компьютер. На экране появился кабинет Потапова, послышались голоса.
Яблочкин рассказывал, как глупо он попался, как висел на цепи, которая била его током, едва его ноги касались пола, как Шульц усадил его в пыточное кресло, и как неожиданно подоспела ему на помощь курсант Мушкина, облаченная в комбинезон-невидимку.
Потом Мушкина рассказала, как она проникла незамеченной в фашистское логово и освободила Яблочкина. А дальше они вместе рассказывали, как на протяжении четырех суток были призраками пещерного города, обследуя по ночам его внутреннее устройство. Как нашли Петю Огонькова, как перепутали все склянки в лаборатории и, наконец, как пытались захватить в плен самого Гитлера, засунув его в бумажный пакет из-под муки. По большому счету этот эпизод героев не красил, и Яблочкин скомкал его, совсем не упомянув Фриду с ее сногсшибательной шваброй.
Затем Петя Огоньков рассказывал о своих похождениях, а Потапов смотрел на него через лупу, слегка приоткрыв рот. Ему то и дело приходилось принимать горстями разноцветные шарики обезболивающих таблеток и пить крепчайший кофе чашку за чашкой, чтобы внимание не рассеивалось.
Секретарь доложил, что в приемной Славик Подберезкин и Маринка Корзинкина. Потапов сказал «пусть заходят».
— Теперь, — обратился он к Пете Огонькову, — необходимо подготовить твою встречу с родителями. Сначала с ними поработает наш психолог, а потом они заберут тебя домой.
Петя смиренно молчал; продолжать скрываться от родителей больше не имело смысла.
Мракобесов захлопнул компьютер и резко поднялся из-за стола. Он услышал все, что хотел, и теперь не должен был медлить ни секунды. Приблизившись к «алтарю», он достал из коробочки иглу, снова обмакнул ее в пузырек и вонзил острие в грудь восковой фигурки.
Четверть часа спустя майор Мракобесов поднялся в надземную часть Управления и вышел из лифта. В коридорах было тихо, не смотря на то, что все служащие вышли из своих кабинетов и стояли вдоль стен.
— Что случилось? — поинтересовался Мракобесов.
— У Михал Михалыча сердечный приступ… — отвечали ему шепотом.
В конце коридора замелькали белые халаты. Вскоре мимо провезли каталку с подключенной к телу реанимацией и бледное, словно вылепленное из воска, лицо генерала Потапова.
Машины «скорой помощи» с включенными мигалками отъехали от Управления, и по коридорам прокатился шепот: «Вчера рядом в столовой обедали», «Ничего, он выкарабкается, мужик здоровый…»
— Все по местам! — неожиданно громко и грубо скомандовал Мракобесов. — Завтра ровно в восемь отчет о работе за неделю. От каждого, мне на стол. Предупреждаю: в ближайшее время ожидаются крупные перемены. Это касается и штатного расписания: со многими придется расстаться уже сегодня.
В повисшей тишине, поскрипывая сапогами, Мракобесов прошел сквозь строй перепуганных сотрудников и скрылся за дверью «главного». Теперь он был главным.
Мракобесов вошел в кабинет, не обращая внимания на присутствующих, и уселся за стол генерала Потапова. Вынул из кармана коробок, вытряхнул на стол спички и, не успел никто и глазом моргнуть, как он засунул внутрь мальчика. Затем упрятал коробок в нагрудный карман, тщательно застегнул клапан на медную пуговицу.
— Эй, вы! — шагнул к нему покрасневший от гнева Яблочкин. — Сейчас же отпустите мальчика!
— Стоять, — отрывисто произнес Мракобесов, и Яблочкин увидел направленное на него дуло пистолета. — Четыре шага назад. Быстро!
Яблочкин отступил и в волнении схватился за воротник.
— Вы ответите за все, — прошептал он.
— Это вы все подстроили, — гневно сказала Мушкина. — Вы отравили генерала Потапова!
— Зачем не вы такое говорите, — покачал головой Мракобесов с отеческим упреком. — Да еще при детях… Можно подумать, что у нас здесь не милиция, а какая-то средневековая инквизиция. Вот как, даже в рифму получилось, забавно, правда?
Никто не улыбался.
— А ну, ребята, — обратился Мракобесов к Славику и Маринке, — погодите немного там, в приемной.
Ошарашенные всем происходящим, дети повернулись и вышли. Голос у самозванного начальника снова сделался резким и неприятным:
— А вы, товарищи, не забывайте, где находитесь и с кем разговариваете. Я не Михал Михалыч и за неподчинение буду наказывать беспощадно. К тому же вы слишком много знаете, и оставлять вас живыми у меня вообще нет никакого резона. — Мракобесов вынул из кармана глушитель и стал его медленно наворачивать на ствол пистолета. — Нет, нет, совершенно никакого резона… Впрочем, — он поднял глаза, будто найдя только что выход из создавшейся неприятной ситуации, — ведь вы можете доказать свою преданность делу и даже получить значительное повышение. Люди с такой внешностью как у вас, незаметные в толпе, мне нужны, очень нужны. Для этого только нужно исполнить одно мое негласное, конфиденциальное и, возможно даже, шокирующее вас в первую минуту поручение. Вы беретесь за это поручение или…
— Или? — повторила Мушкина.
Мракобесов взвел курок пистолета.
— Или вы не покинете пределов этого кабинета.
— Вы не посмеете, — прошептала Мушкина. — Вас сегодня же арестуют. Есть губернатор, есть контрразведка, есть Президент, в конце концов.
— Считайте, что я сошел с ума. Итак, ваше окончательное решение?
«Соглашайтесь!» — шепнула Мушкина и встала по стойке «смирно»:
— Приказывайте, товарищ майор, я на службе.
— А вы, товарищ лейтенант? Вы — на службе?
— Так точно, товарищ майор, — Яблочкин тоже встал как положено.
— Вот и прекрасно, — улыбнулся Мракобесов. — Теперь мы в одной команде. — Он положил пистолет в ящик стола. — И у нас есть одна проблема, которая требует незамедлительного решения. Эти дети, которые сейчас сидят в приемной. Они ведь тоже много знают, однако не могу же я их, также как и вас, взять к себе на службу в Секретный отдел? Согласитесь, это было бы нелепо. Поймите, необходимо, просто необходимо от них избавиться. — Мракобесов, «гоня понты», прочертил в воздухе вспыхнувшую огнем пятиконечную звезду. — Избавиться, но так, чтобы не возникло никаких подозрений.
Яблочкин сделал движение бросится и задушить негодяя, но Мушкина сжала его ладонь в своей, и он прочитал в ее глазах: «Соглашайтесь, иначе это поручат кому-нибудь другому, и тогда мы не сможем помешать».
— Как прикажете это сделать?
— Проявите фантазию, товарищ младший сержант. Вы стихов не пробовали писать?
— Нет.
— А жаль. Наша работа в новом стиле потребует от сотрудников не только соблюдения строжайшей дисциплины, но и творческого подхода к разного рода поручениям. Ву компроне?
— Мы с лейтенантом подумаем, как это сделать. Разрешите идти, товарищ майор?
— Идите. Но помните, что жизнь и здоровье ваших близких зависят только от вас. Банальность, избитый штамп, но ничего более эффективного мир еще не придумал.
Мушкина и Яблочкин вышли из кабинета, взял детей за руки и повели их к выходу.
— А где Петя? — спросила Маринка Корзинкина.
— Петя?.. — рассеянно повторила Мушкина, соображая, что ответить. Петя останется пока здесь.
— У этого дядьки?!
— Этот дядька замещает Михал Михалыча. На время болезни.
— Но ведь он злой! Нехороший!
— Другого пока нет…
Оставшись один, Мракобесов закинул ноги на генеральский стол, закурил и с самодовольной улыбкой пустил дым в потолок. Докурив, загасил окурок в настольном сувенирном наборе и вызвал секретаря:
— Записывай, — приказал он вошедшему в кабинет лейтенанту.
Тот сел за стол и молча склонился над клавиатурой.
— Приказ номер один. В связи с чрезвычайными обстоятельствами, с 12 июня сего года Главное Управление Внутренних Дел города Санкт-Петербурга начинает работать в особом режиме. С новой строки. Командование над личным составом целиком и полностью берет на себя Секретный отдел.
Приказ номер два. В связи с болезнью и вероятной скорой кончиной генерал-полковника Потапова М.М., на его должность назначается бывший начальник Секретного отдела майор Мракобесов А.Л.
Приказ номер три. В связи с назначением на новую должность майору Мракобесову А.Л. присвоить звание генерал-полковника.
Приказ номер четыре. Все заместители бывшего начальника ГУВД гр. Потапова М.М., а также все начальники отделов увольняются из органов внутренних дел с сегодняшнего дня.
Приказ номер пять. На должности заместителей начальника ГУВД и на должности начальников отделов назначаются бывшие сотрудники Секретного отдела: Козлов Нафан Мисоилович, Быков Евмений Зотович, Баранов Косма Ставрович, Лосев Кирнак Сарвилович, Конев Урван Каркисович, Рогов Еверест Гранович, Свиньин Хрисанф Ромадиевич, Оленин Гемелл Татиевич, Овчинников Пеон Феогенович, Коровин Ларгий Сысоевич, Жеребятников Полиен Амфианович, Копытин Астерий Вассович, Сохатый Фирс Аскалонович. С новой строки.
Секретарем-адъютантом начальника Управления назначить старшего лейтенанта Курослепова Савела Карповича.
Подпись, число, печать.
Оригинал мне на стол, копии вывесить в коридорах.
Уже бывший секретарь поднялся, неуклюже зацепил ногой ножку стула и, не проронив ни слова, вышел из кабинета. В приемной на его месте сидел рыжий, рябой и хилый молодой человек с бесцветными глазами на выкате и погонами старшего лейтенанта. Он резво подскочил и прокудахтал высоким хрипловатым фальцетом:
— Курослепов. Распечатайте и развесьте новые приказы, а затем незамедлительно сдайте мне дела.
— Сами развешивайте… — старый секретарь швырнул папку на стол и вышел прочь.
Через систему громкой связи по Управлению прокатился голос нового начальника:
— Все ко мне, одеться по форме.
Спустя несколько минут в кабинет начали один за другим прибывать маленькие коренастые люди с необычными лицами и заметной порослью волос или шерсти в области лба и ушей. Опустив головы и быстро стреляя глазами по сторонам, они деловито исчезали за дверью, докладывая Мракобесову глухими, хрипловатыми или блеющими голосами свои новые должности и фамилии согласно перечню приказа номер пять.
6
Закончив инструктаж новых начальников отделов, которые разошлись, все так же опустив головы, Мракобесов велел секретарю ни с кем его не соединять и запер дверь кабинета на ключ. Затем он вынул из кармана коробок, раздвинул его и вооружился увеличительным стеклом.
— Не буду долго морочить тебе голову, пацан, — сказал он, вдоволь насмотревшись. — Скажи мне честно, что ты думаешь о Секретном отделе?
Петя молчал, презрительно глядя в сторону.
— Секретный отдел, парень, это такая штука, которая может все. Абсолютно все, понимаешь? Летать, проходить сквозь стены, превращать свинец в золото, делать из великанов крошечных карликов, а из мухи слона.
Петя поднял глаза.
— Я буду краток, — продолжал Мракобесов. — Предлагаю тебе сделку. Она, разумеется, покажется тебе гнусной и отвратительной, и твоим первым побуждением будет желание плюнуть мне в лицо, разорвать меня на кусочки и растоптать каждый кусочек… Но такова жизнь, пацан, таковы правила игры. Где-то в чем-то приходится уступать, унижаться, даже предавать кого-то, но при этом где-то взамен получать деньги, любовь и уважение окружающих, а иногда приводить в исполнение свое са-амое заветное желание. А твое самое заветное желание, пацан, написано у тебя на лбу во-от такими буквами. А исполнить твое желание, — Мракобесов развел руки и пустил между ладонями трескучую молнию, — исполнить твое самое заветное желание, пацан, для меня все равно что раз плюнуть.
В глазах у Пети появилась надежда, все еще смешанная с недоверием и неприязнью. Мракобесов же, почувствовав, что материал поддается, усилил давление.
— С того самого дня, когда мы превратили тебя в козявку, с тобой работал наш отдел. Вся эта мура — сны, зеркальная комната, достоинства и недостатки, игра, в которой нет ни правил, ни смысла — все это опытные разработки нашего отдела. Зачем это нам нужно? — спросишь ты у меня. — Это нужно затем, чтобы сегодня заставить играть по нашим правилам одного мальчишку. Потому что завтра по нашим правилам будет играть вся страна. Такие дела, пацан.
И Мракобесов для убедительности показал еще один фокус: взмахивая указательным пальцем над поверхностью стола, он шепотом сосчитал до десяти, и на каждый взмах на столе возникала копия маленького Пети Огонькова. Удивленно повертев головами, они растаяли.
— Не буду раскрывать тебе, пацан, мои хорошие карты. Но твой понт состоит в том, что ты через пять минут сможешь выйти из этого кабинета нормальным пацаном, а еще через десять — обнять своих дорогих мамашу и папашу, которые, скажу тебе по секрету, уже совсем готовы свихнуться от огорчения.
— Что надо сделать? — тихо проговорил Петя, опустив голову. На глазах у него выступили слезы.
Мракобесов положил перед ним на стол бумажку величиной с почтовую марку и кусочек остро отточенного грифеля.
— Сейчас под мою диктовку ты напишешь в двух словах о том, что дескать лейтенант Яблочкин и курсант Мушкина под непосредственным руководством генерала Потапова, удерживали тебя насильно и больно истязали. И что только исключительно вмешательство майора Мракобесова А. Л. спасло тебя от мучительной смерти в лабораторной пробирке.
От нахлынувшего на него ужаса и гнева Петя оцепенел.
— Ну, что, что я говорил? Теперь в твою маленькую голову хлынул поток ядовитой желчи. Куда подевался твой разумный расчет, твоя рассудительность и воля к жизни? Шипение ядовитого гнева вытравило все твои мысли. Попробуй собраться, сконцентрируйся хорошенько еще раз.
Петя зажмурился, сморщился и сжал кулаки. Встряхнулся и произнес отрывисто:
— Если я откажусь?
— О, это хороший вопрос. На хороший вопрос будет и хороший ответ. Засекай время. Ровно через пятнадцать минут твои мамаша и папаша получат на руки бандерольку с крошечным трупиком внутри, в котором они несомненно опознают своего возлюбленного сыночка. При этом бандеролька будет вся как нарочно заляпана кровавыми отпечатками пальцев упомянутых уже лейтенанта, курсанта и генерала. Едва только, спустя несколько дней, мама и папа обретут способность говорить, квартира загорится из-за неисправной проводки. Пожарные, как это всегда бывает, приедут чуть позже, ровно настолько, что спасать будет уже некого. А чьи кровавые отпечатки нашли на бандерольке, пойдут под расстрел. Вот именно так оно все и будет, пацан.
Петя искусал губы в кровь, по щекам текли слезы.
— Диктуйте, — сказал он и взял грифель.
— Вот это разумно, — похвалил Мракобесов. — Как только закончим, побежишь к своим родителям высокий и красивый, словно олимпиец!
— Что писать?
— Пиши. Справа сверху: Губернатору Санкт-Петербургской губернии Баеву Спартаку Васильевичу. Ниже, в центре страницы крупно: ЗАЯВЛЕНИЕ…
Петя закончил и поднял полные слез глаза на Мракобесова. Тот быстрым движением пальца отодвинул бумажку, вооружился лупой и стал проверять написанное.
— Так… так… так… число-подпись… Все верно.
Маленьким пинцетом, которым обычно дергал волосинки из носа, он взял «заявление», сунул в бумажник и упрятал в карман.
— Отлично. Теперь пойдем в лабораторию и сделаем из тебя настоящего пацана.
Желтыми от табака пальцами Мракобесов взял Петю, запихал его в коробок, задвинул крышку и вышел из кабинета. Поднялся на лифте в расположенную на верхнем этаже лабораторию. Положил коробок на полку стеклянного шкафчика с реактивами, сходил в буфет, принес кусочек хлеба, налил воды в блюдечко и поставил все это рядом с коробком. Захлопнул дверцу и запер на защелку.
Петя выбрался из коробка и с удивлением следил за его действиями.
— Вот что, урод, — сказал Мракобесов через стекло. — Никогда ты не станешь нормальным пацаном. Поверил дешевым фокусам? Продал друзей за фуфло? Сиди теперь, думай. Завтра будем делать над тобой опыты. Надо же знать, на самом деле, откуда берутся такие уродливые чудики. А заява вместе с твоей фоткой будет завтра в газетах. Предки увидят, сюда прибегут: что! где! где наш замученный в милиции сыночек?! А я им: поздно, дорогие мамаша и папаша, поздно вы хватились. Замучил генерал Потапов вашего сыночка до смерти. Замучил и сжег в пепельнице. Вот, получите горстку пепла, в конверте и распишитесь. Похороните как положено. Эй, слышь, пацан!..
Но Петя уже ничего не слышал: повалившись на бок, он без чувств лежал на стеклянной полке.
Скривив презрительную рожу, Мракобесов вышел из лаборатории и запер дверь на ключ. Не успел он дойти до лифта, как бумажка с «ЗАЯВЛЕНИЕМ» совершенно непостижимым образом вылезла из бумажника, выпала из-под кителя, запорхала словно бабочка по коридору, в бреющем полете спланировала под в дверь лаборатории, скользнула в вертикальную щель между створками стеклянного шкафа и легла на полку. На обороте листа крошечной машинкой в два столбика были напечатаны четырнадцать (или все-таки тринадцать?) красноречивых резолюций.
1. Не осуждаю, ибо человек слаб.
2. А в чем дело?..
3. Утешение впереди.
4. Мне понравились оба варианта.
5. Дуэль! Только дуэль!
6. Хотя мальчика обманули, но очко он проиграл.
7. Позор! Тщательнее надо!
8. Нельзя принимать такое решение впопыхах.
9. Черт побери!..
10. Запугать так можно кого хочешь…
11. Не надо отчаиваться.
12. Он ничтожество! Ничтожество!!
13. Без комментариев.
13. Надо было изменить почерк, а потом настаивать, что все подделка.
Сделанная внизу от руки приписка гласила:
«Последний ход был настолько отвратителен, что Собрание большинством голосов отказалось от твоего присутствия на обсуждении. Д. Д.»
7
Держа детей с двух сторон за руки, лейтенант Яблочкин и курсант Мушкина вышли на улицу из здания Главного Управления.
— Валентина Николаевна, вы уже сдали спецкомбинезоны в Секретный отдел? — поинтересовался Яблочкин.
— Нет, товарищ лейтенант, — отвечала Мушкина. — Я думаю, что Секретному отделу сейчас нет никакого дела до наших спецкомбинезонов.
— В таком случае, мне бы хотелось поговорить с вами наедине.
— Если уж выдался такой случай, девушке надо соглашаться.
— Хм.
— Извините.
— Дело в том, что я не верю во внезапную болезнь Потапова.
— И ее причину следует искать в недрах ведомства майора Мракобесова, не так ли?
Молчавшие до тех пор, Славик и Маринка не выдержали и наперебой заговорили:
— Это он, этот дядька, отравил Михал Михалыча, мы точно уверены! Его надо арестовать, его надо пытать, его надо расстрелять!..
«Знали бы они всю правду…» — одновременно подумали Яблочкин и Мушкина. А вслух начали осаждать разбушевавшихся детей:
— Во-первых, — строго сказала Мушкина, — это надо еще доказать.
— Во-вторых, — строго сказал Яблочкин, — никакого самоуправства быть не должно.
— А в-третьих, мы сейчас же увезем вас в такое место, откуда вы и носа не покажете до тех пор, пока мы сами за вами не приедем, — закончила Мушкина.
— Почему? — обиженно воскликнули дети.
— Потому, что окончание на «у», — объяснил Яблочкин. — Приказы старших по званию не обсуждаются.
— А что родители скажут?..
— А родители как раз пускай поинтересуются у нового начальника Управления, где теперь находятся их дети. Интересно, как он будет выкручиваться, — ответила Мушкина. — Не волнуйтесь, если повезет, до завтра все постараемся уладить.
Яблочкин поймал такси, и детей отвезли в один из расположенных недалеко от города дачных поселков. Там их передали на руки пожилой женщине очень интеллигентной внешности. Это была школьная учительница Мушкиной Вали — в недалеком прошлом старосты класса и круглой отличницы.
— Только пока не говорите им, что вы учительница, — шепнула ей Мушкина, обо всем договорившись. — У них вроде как каникулы…
Татьяна Сергеевна оказалась женщиной спокойной и покладистой. Даже удивительно, что она отработала в школе учительницей до самой пенсии. Она разрешила детям пастись на грядках с клубникой и рвать из земли тоненькую, едва созревшую морковку. Сама она сидела на веранде с вязанием и только следила, чтобы Славик и Маринка не выходили за пределы участка. Впрочем, на этот счет они уже дали честное слово курсанту Мушкиной.
Маринка и Славик были, конечно, не дураки до клубники, но сейчас их волновали гораздо более серьезные проблемы. И едва Татьяна Сергеевна отлучилась в продуктовую лавочку собрать что-нибудь на ужин, как оба принялись искать по всему дому телефон.
Мобильная трубка, наконец, нашлась в стоящем под вешалкой резиновом сапожке, аккуратно примятая сверху шерстяным носком. Трубка «прокололась» тем, что по номеру Татьяны Сергеевны кто-то позвонил, и оба сыщика, грохоча ногами по лестнице, сбежали в прихожую.
Голосом, каким, наверное, должны говорить изнеженные своим достатком барышни, Маринка Корзинкина промяукала:
— Будьте любезны Катю пожалуйста. Спасибо.
Славик тут же выхватил у нее трубку:
— Алло! Алло! Катя? Это Подберезкин!..
— Привет, привет. — промяукала Катя скучающим голосом. — Да, да, как раз сейчас я ее читаю, довольно занятная книжка.
— Вам неудобно говорить? Вас слушают? — догадался Славик.
— Да-да, именно это мне не очень нравится. Есть в этом роде немножко похожая, перевод с французского… как же его… Погоди минуточку, я перейду в библиотеку.
Послышались реплики, шаги и щелканье замка.
— Теперь можно, — зашептала Катя. — Я закрылась от них в туале… в другой комнате.
— Катя! — зашептал Славик. — У меня к вам чрезвычайно важное дело!
— Послушайте, а вы-то зачем говорите шепотом? Вас тоже родители наказали?
— Нет, нет, — заговорил Славик нормальным голосом. — Это я так, от волнения.
— Я слышала, что вас Михал Михалыч к себе вызывал… Это что, из-за немца? Из-за ресторана?
— А разве ваш папа знает?…
— Мой папа знает все. Между прочим, он в трансе от этой истории. Знаете чем это пахнет? — заговорила Катя голосом Потапова. — Это пахнет международным скандалом!
— Вам тоже влетело? — сказал Славик, чувствуя себя виноватым.
— Это не то слово. Меня не выпускают на улицу даже погулять с собакой. Вместо поездки в Испанию — залив и дурацкие грядки на даче в Репино.
— Катя! Мы говорим совсем не о том! Ваш папа знает, что Потапов в больнице?
— Нет, этого он, кажется, еще не знает. Хотя трудно сказать с уверенностью. А что с ним случилось?
— Это долго рассказывать. В Главном Управлении милиции захватил власть ужасный человек. Но это не телефонный разговор, вы должны как можно скорее приехать. Все настолько чудовищно и нелепо, что ваш папа не станет меня даже слушать.
— Погодите, вы меня совсем сбили с толку. Как я могу куда-то поехать, если меня не пускают даже… впрочем, это я, кажется, вам уже говорила. Пускай папа съездит в больницу к Михал Михалычу и поговорит с ним.
— Им не позволят увидеться! С вашим папой сделают то же самое или еще хуже!..
— Ой, мальчик, вы меня пугаете!
— Катя, приезжайте сюда как можно скорее; приезжайте с охраной или приезжайте тайком, если вас совсем не отпускают, но только скорее! В городе, во всей стране может случиться нечто ужасное, и это уже начинается: на месте генерала Потапова сидит опасный маньяк!
— Хорошо, хорошо, я приеду, говорите адрес.
За ужином Славик и Маринка, стараясь быть вежливыми, разговаривали с Татьяной Сергеевной, но только очень рассеянно и невпопад. А едва допив чай, прилипли к забору, вглядываясь в серую ночную пелену.
Вдруг дорога осветилась: несколько больших автомобилей свернули с шоссе и, переваливаясь на стоках и рытвинах, двинулись прямо на детей, все больше ослепляя их мощными фарами.
— Вот! Вот же они! — послышался голос Кати.
Двое вышколенных охранников вышли из первой, двое из третьей машины, заняли позиции и стали зыркать по сторонам. А из средней вылез небольшое роста лысый упитанный мужчина. Катя схватила его за руку и подвела к забору.
— Знакомьтесь: Слава Подберезкин, Маринка Корзинкина. А это Спартак Васильевич Баев, мой папа.
До глубокой ночи Славик и Маринка рассказывали губернатору все, что знали. Обалдевшая от такого визита хозяйка тактично удалилась на веранду и перемывала там уже вымытые банки для будущих варений и солений. Охранники, потушив фары автомобилей и рассредоточившись, стерегли дом со всех сторон.
Пока есть время, скажем несколько слов о губернаторе, который еще сыграет немаловажную роль в этой необычной истории.
Спартак Васильевич родился в Ленинграде в 1955 году. Он был послушным мальчиком, и родители были им довольны, хотя изредка замечали за ним две нехорошие черты: уж очень он любил сладкое и еще при случае мог наябедничать.
В младших классах школы Спартак тоже ябедничал по привычке, но постепенно заметил, что учительница, хотя и пользуется его информацией, но относится к нему ничуть не лучше, чем к провинившемуся, а часто даже и хуже. А после того, как его за это самое несколько раз поколотили одноклассники, от этой отвратительной и глупой привычки в его характере не осталось и следа.
Являясь мальчиком способным и прилежным, Спартак имел в дневнике одни пятерки, за исключением одной позорной тройки по физкультуре. И действительно, это было довольно странно: добегая всегда первым на переменке до столовой, в спортивном зале и на стадионе он был неизменно последним.
В шестом классе, болтаясь словно сарделька на турнике, он начал стыдиться девочек и решил записаться в какую-нибудь спортивную секцию. Но за что бы он ни брался, — плаванье, настольный теннис, бокс или борьбу — везде в первые же дни терпел неудачу и отчаивался. Тренеры искали перспективных спортсменов и не желали возиться с маменькиными сынками и неудачниками.
Но вот однажды школьный учитель физкультуры посоветовал ему попробовать заняться штангой и — о чудо! — дело пошло. Тренера как нельзя лучше устраивал пухленький невысокий мальчик с широкой костью и спокойным целеустремленным характером. Он мог лепить такой материал словно пластилин, и уже через полгода мышцы у маленького Спартака Васильевича окрепли. Он стал брать очень приличный для своего возраста вес, а брюшной пресс не мог пробить на спор ни один его сверстник.
Еще через год Спартак выступил на городских юношеских соревнованиях и занял второе место. После этого он стал самым сильным и авторитетным мальчиком в классе, а может быть, и во всей школе. Прилипшее к нему, казалось, уже навсегда обидное прозвище «Плохиш» никто больше не произносил даже шепотом.
Закончив школу с отличием, Спартак поступил на юридический факультет ленинградского университета. Не то, чтобы ему очень нравилась работа адвоката или нотариуса, а потому что это был один из самых престижных в городе факультетов с огромным конкурсом двадцать человек на место. И он уверенно занял это место, заставив посторониться девятнадцать других претендентов.
К этому времени юный Спартак Васильевич был уже мастером спорта и двукратным чемпионом города в своем весе. А поскольку он был к тому же отличником и веселым, компанейским парнем, то ко второму курсу сделался комсоргом своего факультета. Теперь ему даже не приходилось особенно много заниматься по специальности: пятерки и зачеты ему ставили в зачетную книжку автоматически. В перспективе у него была карьера освобожденного комсомольского, а затем и партийного работника.
Все это рухнуло на четвертом курсе, перед самым дипломом.
В канун Первого мая — дня солидарности трудящихся против мирового капитала — Спартак узнал, что один из студентов, которого собирались отчислить за хвосты и прогулы, готовит подрывную акцию.
Ничего глупее этой акции придумать было невозможно: во время прохождения под трибунами и транслирующими демонстрацию видеокамерами, студент намеревался поднять свой транспарант с лозунгом «Я НЕУДОВЛЕТВОРЁН» на английском языке. Таким образом, он хотел прославиться если не на поприще юриспруденции, то хотя бы как борец за свободу запрещенной тогда музыки рок.
Молодой Спартак Васильевич был обязан донести обо всем университетскому особисту, но вместо этого зажал героя рок-н-ролла в темном углу, взял двумя руками за грудки, приподнял над паркетом и, глядя на него снизу вверх, сказал несколько слов. Проблема в ту же минуту была исчерпана.
Проблема была исчерпана для любителя РОЛЛИНГ СТОУНЗ, но не для комсорга факультета Баева Спартака Васильевича. За недонесение он был лишен всяческих перспектив на идеологическом фронте и после выпуска уехал по распределению в город Петрозаводск. Там он работал на должности юриста в администрации древесностружечного комбината, разбирая трудовые конфликты, связанные с прогулами и пьянством на рабочем месте. Знания, полученные в университете ему не пригодились, потому что все разбираемые им конфликты были предусмотрены тоненькой брошюркой с названием «Кодекс о труде».
На комбинате он вступил в партию и был выдвинут кандидатом в депутаты Областного совета.
Отчаянно сопротивляясь провинциальной скуке, Спартак занимался спортом с удвоенной энергией, уже не только штангой, но и классической борьбой. Часто ездил на соревнования, иногда в страны социалистической демократии, и неизменно возвращался с медалью.
В Ленинград он вернулся в 1982 году, можно сказать, на белом коне. Случай с недонесением ему простили, и его партийная карьера продолжалась вплоть до перестройки.
Потом были четыре года работы в первом демократическом Ленсовете, а потом Спартак Васильевич неожиданно забросил спорт и карьеру и целиком погрузился в бизнес.
К 2000 году он стал самым богатым человеком в городе, третий раз женился, тогда же у него родилась дочь Катя.
В 2004 он стал градоначальником, а в 2008 — губернатором, и совсем недавно, в мае 2012-го, был переизбран на второй срок. Он мог бы стать президентом, но не выдвигал свою кандидатуру. Во-первых потому, что очень любил свой город; а во-вторых потому, что, как выражалась Катя, «был маленьким, лысеньким и толстеньким». Спартак Васильевич не обижался, потому что недостаток роста ему заменяли сила, ловкость, ум, прилежание, знание жизни и, самое главное, неунывающий веселый характер.
Выслушав Славика Подберезкина и Маринку Корзинкину, губернатор долго молчал. Наконец он поднял глаза и спросил:
— Кто еще кроме вас видел этого мальчика?
— Генерал Потапов видел, Яблочкин видел, Мушкина Валентина Николаевна видела, — заговорили дети наперебой. — Немец еще видел…
— Генерал Потапов, говорите, видел?
— Да, да, он точно видел. Вы к нему в больницу еще не ездили? Спартак Васильевич нервно потер лицо ладонями.
— Ездил-то ездил… Только он на операционном столе, под наркозом.
— Папа! — дернула губернатора за рукав Катя. — Прикажи скорее арестовать этого Мракобесова, иначе он и тебя отравит. А то еще нашу маму…
Губернатор вздрогнул, посмотрел на нее расширенными глазами, достал из кармана трубку и быстро набрал домашний номер. Все находившиеся в комнате услышали, женский голос:
— Спартак! Где ты! Они только что были здесь!.. Они увезли Бориску!.. Кто? Кто вы? Что вы делаете?..
В трубке послышался незнакомый мужской голос:
— Спартак Васильевич? Хорошо, что вы позвонили. Надеюсь, вы уже понимаете, что все слишком серьезно. И если вы хотите, чтобы вашего дражайшего сыночка вернули матери целым и невредимым…
Губернатор перебил его:
— Слушай ты, передай всем своим: я не веду никаких переговоров с преступниками, даже если дело касается жизни моих родных. Запомни это и передай другим. Я просто найду вас и раздавлю как насекомых.
И он решительно дал «отбой».
— Яблочкин и Мушкина, — заговорил Славик, облизав сухие от волнения губы, — они сегодня прилетели с какого-то важного задания…
— Да, я знаю.
— Мне кажется, они собираются сами, вдвоем расправиться с Мракобесовым. Этой ночью. Уже утром они обещали забрать нас отсюда.
— Герои-одиночки, — грустно улыбнулся Спартак Васильевич. — Если только они знают, что именно следует делать…
— Они знают, наверняка знают!
— Мама!.. Бориска!.. — крепившаяся в течении нескольких минут Катя все-таки разрыдалась.
Этой ночью город жил своей обычной жизнью, не зная, что решается его судьба, а может быть, судьба всей страны и всего мира.
8
Лейтенант Яблочкин и курсант Мушкина знали, что именно следует делать.
Прежде всего, они разъехались по своим домам и разослали по электронной почте заявление в крупнейшие мировые информационные агентства. Это был подробный отчет о случившемся за последнее время — об уменьшенном в сорок раз неведомыми силами мальчике, о «Пятом Рейхе», расположенном в недрах непроходимой части Кордильер и, наконец, о злодейском перевороте, совершенном майором Мракобесовым и его Секретным отделом минувшей ночью в Санкт-Петербурге.
Послание было запрограммировано таким образом, что могло появиться на экранах только завтра в полдень. Если же до этого времени все удастся уладить своими силами, последует сигнал отмены, и сор не придется выносить из избы.
Затем они встретились с полковником Громыхайло и попытались разъяснить ему суть происходящего, тщательно избегая мистических элементов в своем рассказе, но даже скупые факты не произвели на Ивана Сидоровича должного впечатления.
— Фантазеры вы, молодые люди, ох какие фантазеры, — говорил он добродушно. — Ну приболел немножко Михал Михалыч, с кем не бывает. Доживете до его возраста, я еще на вас посмотрю. Мракобесова этого никто не любит, я его сам не люблю, только по уставу он замещает Потапова в случаях, предусмотренных и так далее. Он, а не вы и не я, нам бы нам того не хотелось. Такие вот дела. Выздоровеет командир и опять вернется на работу. А Мракобесов, стало быть, ему нужен, коли он его держит. У меня к вам одна просьба, дети мои: не болтайте больше никому о том, что вы мне рассказали. Фантазия у вас богатая, а город иностранцами битком набит; вся эта гадость разнесется в одно мгновение. Если губернатор узнает, не сносить нам головы.
Яблочкин и Мушкина отдали честь и вышли.
Теперь им следовало действовать, полагаясь только на себя.
Далеко заполночь, когда в здании Управления остались только новые начальники отделов, дежурному офицеру показалось, что одно из окон первого этажа с легким скрипом растворилось настежь. Пробежал сквозняк, хлопнула рама и снова сделалось тихо. С недовольным ворчанием поминая нерадивую уборщицу, офицер задвинул шпингалеты и снова занял свое место за перегородкой.
Однако не успел он развернуть газету «Хроника Олимпиады», как в двух шагах от него два раза скрипнула одна и та же половица, а газета в руках всколыхнулась. Дежурный офицер был готов поклясться, что в эту секунду до него донесся чуть заметный запах мужского лосьона для бритья и женского дезодоранта.
В некотором напряжении прошла минута, другая, и болтовня начинавших покидать здание новых начальников отделов отвлекла дежурного от неясного ощущения. Он расслабился и уже не обратил внимания на гудение спустившегося на «минусовые» этажи лифта; новые начальники то и дело спускались в Секретный отдел за своими вещами и документами.
Обладавшие уже кое-каким шпионским опытом, невидимки спустились на шестой подземный этаж и вышли из лифта. В коридорах и кабинетах было пусто; работавшие здесь сотрудники, согласно перечню приказа номер пять, заняли кабинеты верхних этажей. Пусто было и в кабинете Мракобесова.
Мушкина села за стол и начала просматривать содержимое выдвижных ящиков. Стол был большой, антикварный, обтянутый зеленым сукном. На столе допотопная мраморная чернильница и перья в рабочем состоянии. Вполне возможно, что кое-какие соглашения подписывали здесь кровью.
— В столе ничего нет, — сказала Мушкина. — Только официальные бумаги. Возможно, что-нибудь есть в компьютере?
— Вряд ли, — сказал Яблочкин. — Хранить секреты в компьютере — все равно как в витрине Елисеевского магазина. За шкафом есть еще одна комната.
— Но как туда попасть?
— Должен быть какой-то скрытый механизм, кнопка… Надо пошарить.
— Вы шарьте, а я тем временем попробую подключиться к кабинету Потапова. Наверняка этот жук все подслушивал…
Последующие несколько минут Яблочкин безуспешно искал кнопку в пыльном шкафу, забитом обветшалыми тесемочными папками, а Мушкина колдовала над извлеченным из верхнего ящика стола портативным компьютером. Наконец в динамике послышался голос Мракобесова, который разговаривал с женщиной:
— Дорогая, уважаемая Мария Федоровна, — плачущим голосом говорил Мракобесов, — обещаю, клянусь, что ваш ребенок отыщется в ближайшее же время. Ну гуляет он с девочкой, дело молодое, погуляет и вернется. Что вы с ума сходите?
— Что?! Ты что за выражения себе позволяешь, хамло! Кто с ума сошел? Вы чем тут занимаетесь? Сначала Огоньков, а теперь все дети по очереди пропадать начали!
— Послушайте, Мария Федоровна, мне нужно работать. — слабо отбивался Мракобесов. (Как это ни странно, он ужасно робел перед женщинами.)
— А что вы здесь называете работой? Я вообще не уйду отсюда до тех пор…
Мушкина убавила звук.
— Какой мерзавец… — прошептала она. — Ведь он сейчас разговаривает с матерью ребенка, которого еще сегодня велел убить… Он сейчас уверен, что Слава и Маринка мертвые, а мамашу убеждает насчет того, что «дело молодое». Послушайте, Алексей, я сейчас же пойду наверх, возьму палку от швабры и буду колотить его до тех пор, пока весь дух из него не вышибу.
— Знаете, Валя, я почти согласен. Вот здесь не могу понять…. неровность… сучек или…
— Дайте-ка я…
Яблочкин и Мушкина начали вместе искать потайную кнопку, но вдруг услышали в коридоре шаги и характерный скрип сапог.
— Идет!! — зашептали они друг на друга. — Прячемся!!
И оба замерли в темном углу кабинета, обнявшись изо всех сил.
Мракобесов вошел в кабинет и поводил носом. Его косящие глаза прежде всего внимательно осмотрели шкаф — камень, открывавший проход в его сокровищницу сказок тысячи и одной ночи. Но нет, никто не посмел вторгнуться в его священные владения.
— Вздорная баба, — продолжал он бормотать, еще находясь под впечатлением от разговора с мамой Славика Подберезкина. — Настоящий солдафон в юбке. Ей бы командовать взводом пехотинцев, а не детей воспитывать. Детей… мальчика… Надо было лучше воспитывать, чтобы не совал нос в чужие дела.
Один глаз Мракобесова дьявольски сверкнул, другой скорбно потупился. Нервно проведя ладонью по лицу, он нащупал потайную кнопку (совсем не там, где искали наши герои), шкаф сдвинулся, освободив узкий проход в колдовское логово. Пахнуло влагой и серой. Держась за руки, Яблочкин и Мушкина на цыпочках последовали за злодеем.
Шкаф задвинулся, и в темноте сами собой вспыхнули газовые рожки, развешанные по шершавым каменным стенам. Выбрав место потемнее, невидимки присели на корточки и замерли.
Мракобесов приблизился к своему сатанинскому «алтарю» и зажег свечи. Восковая фигурка генерала Потапова, истыканная отравленными иголками, согнулась и скукожилась, будто высохла на манер египетской мумии.
— До утра не протянет… — удовлетворенно заметил негодяй. — Пора, теперь уже пора ставить следующего.
Он шагнул к котлу, закатил рукава и вытащил из бурлящей темно-красной жидкости другую фигурку, пониже и поплотнее. Обтерев и поставив эту рядом с первой, Мракобесов зажал в пальцах иголку, прошептал заклятие, обмакнул острие в пузырек и вонзил иглу в живот своей новой жертвы.
— Вот так, хорошо, — проговорил он с удовлетворением. — Доброго вам здоровьечка, Спартак Васильевич. А здоровьечко у вас было отменное, я знаю. Но это только первая из тринадцати…
— Спартак Васильевич — это губернатор! — прошептала Пушкина в самое ухо Яблочкину.
— Я понял, — отвечал тот. — Внимательно следите за его руками, когда он будет выходить.
— Я вас тоже поняла.
Меж тем Мракобесов вынул из котла третью фигурку, но его дальнейшие действия ничуть не походили на те, которые он проделывал раньше. Он тщательно обтер фигурку своим собственным надушенным платком, подержал перед глазами, повертел так и сяк, поцеловал в лоб, подогнул ей ножки и усадил на маленький золотой трон, расположенный в верхней части «алтаря». Прошептал заговор, надел на голову фигурке маленькую бриллиантовую корону. Постояв некоторое время молча перед коронованной куклой, он заговорил с ней:
— Вот так, дорогой мой Авраам Люцеферович… или Елена Мироновна?.. Ах нет! Простите великодушно! то я говорю! Ваше Величество, господин Президент, император Всея Руси — именно так к вам теперь следует обращаться! Удобно ли вам? Скоро, скоро, не пройдет и недели, как вы уже станете самым законнейшим, самым легитимнейшим приемником нашего властителя… Тот — никуда не годится. Он плохой президент. Он скончается прямо на трибунах от излишней эмоциональности. Он успеет отдать перед смертью одно единственное распоряжение — о временной передаче тебе всех своих властных полномочий. А что может быть более постоянным, чем временное?.. Он еще здесь, — Мракобесов кивнул на котел, — но завтра он созреет и с ним можно будет работать. Не скрою, это будет очень, очень трудная работа. Ведь их так много в его окружении — этих трусливых шакалов и хитрых лисиц, рвущихся к власти… Но он выберет тебя, только тебя и никого другого, клянусь копытами дьявола!
Мракобесов поправил корону на голове приемника и отвесил ему церемонный поклон. Затем достал с полок банки, наполненные сушеными снадобьями и стал бросать щепотки в бурлящую жидкость, которая закипела с удвоенной силой. Он забормотал заговор, и жидкость зашипела, покрывшись пеной, потом он задул свечи и вышел. Газовые рожки погасли.
Едва шкаф задвинулся, Яблочкин и Мушкина включили фонарики, шагнули к стене и осмотрели поверхность, которой коснулась рука Мракобесова перед тем, как открыть себе изнутри проход в кабинет.
— Вот она! — Мушкина указала на чуть заметную каплю, одну и многих, поблескивавших на щербатой каменной поверхности. — Не трогайте! Это стекло, кнопка. Теперь мы знаем, как выбраться отсюда.
Мушкина просунула руку себе под комбинезон, вырвала откуда-то кусочек белой нитки и повесила этот кусочек на стену рядом с каплей:
— Теперь мы ее не потеряем.
Невидимки приблизились к дьявольскому «алтарю» и зажгли свечи. В отблесках пламени физиономия восковой фигурки Мракобесова, казалось, самодовольно улыбается; «генерал Потапов» изображал из себя последнюю степень изнеможения, а «губернатор» пока еще был только неприятно удивлен происходящим.
Мушкина попросила у Яблочкина зажигалку.
— Что вы хотите делать?
— Прежде всего избавить Михал Михалыча от страданий, если он еще жив.
Чиркнув зажигалкой, Мушкина слегка нагрела торчащую в груди фигурки Потапова иглу и легко вынула ее из воска.
— Позвольте я облегчу страдания губернатора, — вызвался Яблочкин.
— Потерпит.
Одну за другой, Мушкина вынула все тринадцать отравленных иголок из рук, ног, тела и головы «Потапова». После этого она сама облегчила страдания губернатора.
— Теперь нужно промыть им раны. Там в углу есть кран; возьмите ведро и наберите воды.
Яблочкин наполнил ведро, а Мушкина погрузила фигурки в воду и хорошенько прополоскала, промывая отравленные раны-дырочки.
— Я думаю, что эти куклы совсем следует уничтожить, — предложил Яблочкин. — Кто знает, как еще могут повернуться дела в ближайшие часы.
— Пожалуйста без упаднических настроений. Но вы правы: здесь вообще все нужно уничтожить, как бы и что бы ни повернулось. Только вот этого оставим.
Мушкина щелчком сбила корону с «императора Всея Руси» Мракобесова, ссадила его с трона, а потом они вместе с Яблочкиным, испытывая садистское удовольствие, воткнули в него все извлеченные из других фигурок иголки. Они были готовы поклясться, что фигурка Мракобесова издавала пронзительный крысиный писк.
Затем Яблочкин развел огонь в маленькой плавильной печи, а Мушкина собрала все фигурки, в том числе и те, которые еще находились в бурлящем котле. Их сложили в ведро и поставили на огонь. Котел опрокинули, и густая темно-красная жидкость ушла в находившееся в полу сливное отверстие. Туда же вылили жидкости из находившихся на полках склянок, а сухие снадобья высыпали на пол.
Как только фигурки расплавились, воск остудили холодной водой, и Мушкина выдавила пальцем на его еще мягкой поверхности православный крест. Трижды перекрестилась, проговорила «Отче наш», снова трижды перекрестилась. Глядя на нее, Яблочкин перекрестился, но неправильно.
— Вы верующая? — спросил он с уважением.
— Как видите.
— Вообще-то я тоже, — Яблочкин почувствовал себя неловко, — только не всегда соблюдаю эти… посты и обряды…
— Дело не в обрядах. Пойдемте отсюда.
Невидимки задули свечи, осветили стену фонариком, нашли белую нитку и стеклянную кнопку. От легкого прикосновения к ней шкаф с бронированной стенкой послушно отъехал в сторону, образовав проход в кабинет Мракобесова.
В Управлении было пусто, дежурный офицер клевал носом за своей перегородкой. Яблочкин и Мушкина прошли мимо него на цыпочках, скрипнув одной и той же половицей, сдвинули оконные шпингалеты и выпрыгнули на улицу.
Уже светало. Теперь следовало забрать детей у Татьяны Сергеевны, навестить в больнице генерала Потапова и подробно во всем перед ним отчитаться.
9
Этой ночью генералу Потапову час от часу становилось хуже. Его внутренние органы жизнедеятельности, такие как печень, почки, легкие, желудок и, наконец, сердце — полностью отказали и были подключены к искусственным приборам. Тело парализовал обширный инсульт, голова, пораженная воспалением мозга, в редкие минуты пробуждения зверски болела. После полуночи консилиум врачей решил делать безотлагательную операцию на мозг, чтобы попытаться хоть немного продлить жизнь этого безнадежного больного. Светило медицинской науки академик Штакеншнейдер-Вано принял решение лично участвовать в операции, хотя знал наверняка, что после наркоза больной уже больше не очнется.
Для осуществления операции на мозг требовалось вскрытие черепной коробки, иначе говоря, трепанация, и для этого голову Потапова обрили наголо. Его уложили на ярко освещенный операционный стол, окружили сплошной стеной из людей в белых халатах, и анестезиолог поднес к его лицу маску, шипящую снотворным газом.
Неожиданно академику померещилось что-то странное.
— Погодите, — отвел он маску от лица больного. — Вы видели?
Десять пар глаз над марлевыми повязками вопросительно на него посмотрели.
— У него шевельнулись пальцы на руке.
— Это невозможно, — возразил старший хирург. — Его тело полностью парализовано.
Однако в следующую секунду послышался слабый характерный звук, все медленно повернули головы и увидели, как пальцы ног генерала Потапова энергично зашевелились, будто разминаясь после долгого сна. Затем с противоположной стороны операционного стола раздался слабый стон.
— Убрать маску! — приказал хирург.
— У него работает печень, — неуверенно сказал кто-то из белых халатов.
— И желудок… — удивленно вторил ему другой.
— И почки…
— Он больше не парализован!..
В последующие минуты на глазах ошеломленных врачей возобновили исправную работу все внутренние органы больного, который уже не был больным; от него едва успевали отключать внешние аппараты и штопать надрезы.
Наконец генерал Потапов прокашлялся, открыл глаза, оглядел склонившиеся над ним ошалелые глаза и лица, закрытые марлевыми повязками, поднялся и, свесив ноги, присел на операционном столе.
— Это чего? — спросил Потапов, прикрывая себя простыней. — Почему меня сюда? Авария?..
Никто не отвечал.
Михал Михалыч ощупал низ живота.
— Аппендицит?.. Нет, это было давно, в детстве. Ага! Теперь вспомнил: меня вчера радикулит прострелил. Потом еще внутри заболело… сердце. Неужели инфаркт пережил?
Ему никто не отвечал.
Потапов погладил себя по голове.
— А это что такое? Зачем голову обрили! Неужели вши завелись?..
Первой сумела сделать что-то разумное молоденькая ассистентка хирурга: она быстро смочила спиртом кусок ваты и стерла очерченную фломастером линию предполагаемого надпила потаповского черепа.
— Михал Михалыч, — выговорил наконец академик, сделав шумное глотательное движение и облизав сухие губы, — как вы себя чувствуете?
— Теперь хорошо, слава Богу, теперь просто замечательно. Это знаете, такое ощущение, как будто занозу вытащили, большу-ую такую, из всего организма. Невероятное облегчение, просто петь хочется.
И Потапов действительно запел во весь голос «Из-за острова на стрежень». Затем отбил ладонями по голым коленкам чечетку и соскочил на пол.
Белые халаты посторонились столь пугливо, что на пол загремели приготовленные для операции инструменты.
Академик Штакеншнейдер-Вано приблизился к Потапову и взял его за пульс:
— Вы позволите? Хм… Отличный пульс. Михал Михалыч, позвольте мы вас доставим в палату и осмотрим. Ваш случай из ряда вон выходящий, совершенно непостижимый случай во врачебной практике. Мы просто обязаны созвать по этому поводу большой консилиум.
— Надо так надо, — бодро, по-военному согласился Потапов. — Порядок должен быть везде и во всем. Только пижаму дайте и тапочки, — он конфузливо улыбнулся, — неудобно как-то перед сестричками….
В больницу прибыли поднятые прямо из постелей профессора и академики. Осмотры, записи, непрерывная видеосъемка, возбужденные разговоры на непонятном врачебном языке продолжались до самого утра. Потапов безропотно выполнял все, что от него требовали.
Наконец его оставили в покое, и он задремал. А поскольку в течении последних суток он спал или находился в бессознательном состоянии почти непрерывно, то уже через пару часов проснулся, чувствуя очень хороший аппетит. Он потребовал завтрак и, проглотив его, потребовал другой, а затем и третий. Наконец, выпив большую чашку кофе со сливками, он удовлетворенно вытянулся на койке и уставился через окно в небо, любуясь рассвеченными утренним солнцем барашками облаков. Одновременно он стал вспоминать свои служебные дела, прерванные внезапной болезнью.
Но, не успел он хорошенько сосредоточиться, как в коридоре послышался шум, многочисленные шаги и знакомый властный голос:
— Ничего, ничего, доктор, теперь его можно и потревожить.
До самой палаты дежурный врач слабо протестовал, но его решительно оттеснили, двери распахнулись, и на пороге возникла плотная фигура губернатора.
Потапов вскочил с кровати, бросился навстречу, и приятели радостно обнялись.
— Здоров?
— Здоров!
Оглядевшись, Потапов обнаружил, что его палата полна народу. Не считая губернатора, здесь находились лейтенант Яблочкин, курсант Мушкина, дочка губернатора, Славик Подберезкин и Маринка Корзинкина, а также нянечка, дежурный врач и академик Штакеншнейдер-Вано.
— Яблочкин! — сказал Потапов. — Мне надо с вами срочно поговорить.
Яблочкин с готовностью козырнул.
— И с вами, товарищ Мушкина, соответственно.
Мушкина скромно приложила руку к пилотке.
— Вы еще не сдали в Секретный отдел спецкомбинезоны?..
Губернатор присел на койку рядом с Потаповым и снисходительно похлопал его ладошкой по колену.
10
Этой же ночью, ближе к утру, почувствовал себя плохо самозванный начальник Управления Авраам Люцеферович Мракобесов. Сначала, когда он еще укладывался спать в боковой комнатке своего нового кабинета, то ощутил какое-то нехорошее, смутное предчувствие. Но поскольку день был сегодня особенно трудный, Мракобесов от предчувствия отмахнулся — мало ли теперь людей, которые точат на него зуб… Он страшно хотел спать и с урчанием завернулся в байковое одеяло.
Не прошло и часа, как там, внизу, он короновал на царствование своего маленького фантомного двойника, и отныне цепочка кажущимися случайными событий будет стремительно сплетаться в замысловатую, жестокую и кровопролитную связь, которая непременно, подобно самонаводящейся ракете, приведет его к цели.
Мракобесов закрыл глаза и представил облик своей новой Империи.
Несомненно это будет абсолютная монархия с мощной структурой тайной полиции. Больше театрализации. Опереточные мундиры, кружева, треуголки, плюмажи на улицах и — пара зорких глаз в каждом подвальном окошке, крошечный микрофончик и объективчик в каждом кабинете, в каждом туалете, в каждой квартире. Малейшее неповиновение или высказывание крамолы даже в семейном кругу — бесшумный выстрел парализующим дротиком и пытки, пытки, пытки в специально оборудованном подвале ближайшего полицейского участка.
Столица — в Санкт-Петербурге (никаких дурацких святых, город будет называться Невгород); его личная резиденция — в Зимнем дворце. Двадцати, нет! тридцатиметровый памятник императору Мракобесову Первому на тридцати, нет! пятидесятиметровом постаменте — на Знаменской площади у Московского вокзала.
Высокопоставленных заговорщиков он будет допрашивать лично. Одного-двух в неделю, этим не следует злоупотреблять, это слишком возбуждает, но впоследствии истощает… Но, черт побери, как же сильно это возбуждает, доводит до оргазма… Нет, нет, сам он не прикоснется к инструментам, он будет только смотреть. Сначала палач возьмет острейшее стальное шило и медленно, плавно покручивая, введет его между третьим и четвертым позвонком. Но только чуть-чуть, не до конца, лишь только сделав намек на увертюру к предстоящей симфонии звуков и ощущений. Насладившись первыми криками и рыданиями, он прикажет отложить шило и взять маленькие маникюрные ножнички…
Но в это мгновение Мракобесов вдруг сам почувствовал резкую боль в плече.
Мечтательная улыбка мгновенно слетела с его лица, глаза широко раскрылись. Он вскрикнул, сел на кровати и включил лампу. С правой стороны исподней рубахи темнело и расплывалось пятно крови.
Мракобесов дернул рубаху, но разорвать ее не хватило сил. Лихорадочно разгрыз ворот зубами и снова рванул.
Обнажилось белое округлое плечо с рыхлой кожей и ранка, сочащаяся кровью.
— Что это! — в панике забормотал Мракобесов. — Что! Что такое!..
В тот же миг ему обожгло бедро, и кровь брызнула из вены, затем живот, шею, спину, лицо, затылок, ступни, уши… Он начал страшно и непрерывно орать, зажимая пальцами то одну, то другую рану, понимая, что может истечь кровью. На шум прибежал дежурный офицер, ахнул и убежал за аптечной.
Тугие повязки и пластырь умерили кровотечение. Мракобесов остался жив и даже не потерял сознание. Теперь ему было необходимо спуститься в Секретный отдел, где хранились его снадобья, но он не мог передвигаться самостоятельно, а дежурный офицер не имел доступа на нижние этажи.
— Срочно… — проговорил Мракобесов ослабшим голосом. — Срочно вызовите Курослепова.
Не прошло и четверти часа, как поднятый с кровати секретарь уже хлопотал вокруг своего патрона:
— Ах какая неприятность! Какая же сволочь это сделала? Быстрее, быстрее надо найти его…
— Никого не надо искать, болван, — Мракобесов наконец сообразил, что на самом деле происходит. — Он просто выкрал мою собственную фантомную куклу… А теперь втыкает в нее иголки. Простые, без яда и без заговора. Помоги мне.
— Так значит, этот фраер просто лопух, а, патрон? — рыжий секретарь поволочил на себе грузное тело начальника. — А что если этот пижон просто-напросто возьмет и отрежет вам голову?.. Ой! патрон. простите, простите меня, я хотел сказать, что отрежет не вам, а этой чертовой кукле… то есть…
— Кретин. Если он разрежет или расплавит фигурку, она потеряет силу, — простонал Мракобесов. Четырнадцать рассредоточенных по всему телу ран причинили ему страшную, невыносимую боль. — Но раны-то, раны, они останутся на мне!..
— А как он туда пролез? Как он вообще узнал? Эй, дежурный! — Курослепов окликнул дежурного офицера, находившегося на своем месте за перегородкой, и тот подбежал, чтобы подсобить. — Кто-нибудь был здесь после…
— После двух часов ночи, — выдавил из себя Мракобесов, припомнив время, когда он поднялся из Секретного отдела и лег спать.
— Нет, никого не было, — уверенно сказал дежурный.
— Ну как же не было, как же не было! — начал наскакивать на него Курослепов. — Как же не было, если кто-то был!
— Я, товарищи, пока еще не слепой и не глухой, а также не имею привычки спать на посту, — обиделся дежурный офицер. — Мимо меня и мышь не проскочит, не то что человек, если только он не привидение или не невидимка.
— Что!!? — дернулся всем телом и застонал Мракобесов. — Невидимка! Это они! Они так и не сдали спецкомбинезоны!
— Кто? Кто они? Скажите, патрон, о ком это вы, а, скажите…
— Это они, Яблочкин и Мушкина! Они обманули!
Дежурный офицер почесал затылок:
— Час назад вроде бы лифт поднимался… или показалось.
— Что?!!
— Я полагал, кто-то из ваших…
Мракобесов слабо потянулся к дежурному, чтобы своим желтым ногтем проткнуть ему глаз, но промахнулся, и они вместе с Курослеповым едва не завалились на пол.
Спустившись в кабинет, Мракобесов нащупал кнопку, сдвинул шкаф и, шумно дыша, протиснулся в щель. Голова его плохо соображала и он, забыв про несколько ступенек, с воем затравленного зверя повалился на каменный пол, изрезав ладони осколками стекла.
— Свет!.. — выдохнул он.
Газовые рожки не горели; Курослепов начал зажигать свечи, и глазам заговорщиков предстал погром, учиненный лейтенантом Яблочкиным и курсантом Мушкиной. Чаша с жертвенной кровью была опрокинута, лежавшие на ее дне фигурки расплавлены, склянки со снадобьями рассыпаны или разбиты.
Неожиданно Мракобесов издал радостный возглас. Курослепов обернулся и увидел в его руках истыканную иглами восковую фигурку.
— Она здесь! Они не взяли ее! Бери, бери скорее… — он протянул куклу секретарю. — Осторожно, иголки… Теперь скорее, скорее… только очень осторожно… вынимай их!
Курослепов понял, осторожно, словно кактус, взял фигурку и, покручивая, вытащил из холодного, затвердевшего в прохладе воска первую иглу, торчащую прямо из темечка.
Мракобесов схватился за голову и заорал.
Не желая долго мучить своего патрона, секретарь, не дав ему произнести и слова, начал быстро выдергивать иголки из лица, туловища, ног и рук восковой куклы.
Потеряв способность кричать, Мракобесов, слабо попискивая, дрожал, подергивался и катался по полу, словно в приступе эпилепсии.
Когда все было кончено, он долго лежал на спине мокрый от пота и крови, с широко открытыми глазами и тяжело, шумно хрипел.
— Иголки… надо было… разогреть… — сумел он выговорить через некоторое время.
— Так вы бы сказали раньше, — начал как всегда многословно и бестолково оправдываться Курослепов. — Как я мог знать, что нужно греть иголки? Вы мне сказали: скорее вынимай их, а я так и сделал, патрон, ведь верно? Вы же не сказали мне, что иголки надо греть? А если бы вы…
— Тихо… молчи… Зажги огонь под тиглем. Сожги ее.
— А вам не будет… То есть, я хотел сказать, что не вам, а этой… то есть…
— Молчи.
Курослепов пожал плечами, фыркнул, бросил фигурку в быстро раскалившийся тигелек и смущенно захлопал длинными руками по бокам. Воск вспыхнул и затрещал.
— Теперь пошли отсюда.
Не с первого раза, с неимоверным трудом, Курослепов помог патрону подняться с пола, и они вместе протиснулись в кабинет.
Мракобесов сел за свой стол, повалился, было, на него грудью, но оперся руками и, дрожа от напряжения, отжался и перевалил свою обессиленную тушу на спинку кресла. Отдышавшись, выдвинул верхний ящик стола, пошарил внутри него руками, но искомого предмета не обнаружил.
— Патрон, вы ищите свой компьютер? — подсказал Курослепов. — Он перед вами, на столе.
— На столе… — Мракобесов задвинул ящик. — На столе… мерзавцы, они и здесь успели побывать…
Он ткнул пальцем поочередно в несколько кнопок, и на экране высветился список сотрудников согласно перечню приказа номер пять.
— Внимание всем, — проговорил он по возможности твердым голосом. — Общая тревога. Срочно. Всем прибыть в Управление.
Против фамилий замелькали подтверждения.
Было восемь часов утра, здание оживало, дежурный офицер доложил по телефону о сдаче дежурства, новый — о заступлении. Ничего не ответив, Мракобесов бросил трубку. Придвинув настольную лампу, Курослепов пытался рассмотреть его раны, но это были уже не раны, а гноящиеся язвы.
— Патрон, у вас все загноилось, слышите, патрон… — бормотал секретарь, брезгливо разглядывая язвы через увеличительное стекло. — Надо чем-то помазать, иначе может быть заражение крови…
— Не надо. Ничего не надо. Ничего не поможет. Я сделал его слишком податливым для программирования. Программу один раз изменили, и этого уже не исправить.
— Как же так, патрон, совсем не исправить? Вы же умеете все…
— Там… ничего не осталось. Они уничтожили все.
— Что же теперь делать, патрон, что же теперь делать?!
— Мстить.
— Кому?..
— Всем. Этому паршивому городу. Этому паршивому миру. Поднимись наверх, в лабораторию. Принеси мне этого мальчика, гомункулуса. Он будет моим заложником. Карманный заложник, как это удобно. И кто бы еще до такого додумался… — лицо Мракобесова скривилось в улыбке.
— Уже лечу, патрон! — крикнул Курослепов на ходу.
Зазвонил телефон, и в трубке послышался взволнованный голос нового дежурного:
— Разрешите обратиться, товарищ генерал-полковник: на улицах движение, военная техника…
— Уже? — тяжело проговорил Мракобесов. — Начальники отделов прибыли?
— Так точно, прибыли все. Будут какие-то распоряжения?
— Нет…
Мракобесов положил трубку и включил изображения с внешних камер. Квартал окружала колонна бронетранспортеров. Автоматчики держали под прицелом окна и двери Управления.
— Все, — прошептал узурпатор. — Обложили.
Не отвечая на звонки и настойчивые сигналы компьютера, он нащупал в ящике стола коробку с медикаментами, вынул банку с пилюлями, которые он использовал для поддержания собственных сил во время утомительных ночных допросов, и высыпал на ладонь целую горсть, закинул в рот, тщательно переживал и проглотил.
Спустя несколько минут он был уже в состоянии самостоятельно подняться из кресла. Раскрыв чуланчик с гардеробом, он оглядел свою коллекцию. Здесь было платье на все случаи жизни: от сверкающего фрака и цилиндра до рваных нищенских лохмотьев.
Мракобесов натянул на себя грязные «треники», затасканные резиновые кеды на босу ногу и серый неприметный плащ с пуговицами, не сходящимися на животе. Взял дырявый рекламный пакет с двумя пустыми пластиковыми бутылями внутри. Теперь он был образцовым бродягой, побирающимся по помойкам, на которого никто не обращает, а чаще не хочет обращать внимания.
Таблетки заглушили боль и запитали организм искусственной химической энергией. Слегка еще пошатываясь, Мракобесов прошел по коридорам, миновал заброшенную кочегарку, пыточные подвалы, спустился еще ниже, снова прошел по коридорам, пролез в забитый ржавым хламом чулан, подобрался к одной из стен, разрезал ножом картонную перегородку, спустился по затянутой паутиной деревянной лесенке, и своим ключом открыл металлическую дверь и оказался в тоннеле метрополитена.
Это был перегон между станциями «Чернышевская» и «Финляндский вокзал».
Трусцой, по шпалам, он заспешил к «Чернышевской», через каждые две минуты сторонясь электрички и вжимаясь в бетонные ниши тоннеля.
Наконец впереди замаячил свет, беглец прибавил шагу и вскоре вылез на платформу. К нему сразу подошел как назло оказавшийся поблизости милиционер:
— Слушай ты, красавец, какого рожна лезешь под электрички? — всмотревшись в лицо бродяги, он поморщился: — Э-э, брат, да тебя надо срочно в изолятор, а не то заразишь своей проказой половину города. Пошли со мной, живо.
Мракобесов молча вдавил в бок милиционера дуло пистолета и выстрелил. Негромкий хлопок утонул в гудении набежавшей электрички. На перрон высыпали люди, и неопрятный человек с язвами на лице затерялся в толпе.
Поднявшись в лабораторию, Курослепов бросился к стеклянному шкафу, на полке которого лежал коробок, кусочек хлеба и блюдце с водой. Дверцы распахнуты настежь, мальчика-гомункулуса на полке не было. Курослепов лег на пол и, медленно перемещаясь на животе, осмотрел пол под столами, шкафами и батареями отопления:
— Эй, мальчик, где ты? Цып-цып-цып! Иди сюда, получишь конфетку! Слышишь меня? Цып-цып-цып!..
Внезапно откуда-то сверху раздалась команда:
— Курослепов, встать! Руки за голову!
Секретарь поднял бегающие водянистые глаза и сначала увидел начищенные сапоги, затем галифе с генеральскими лампасами, затем китель, перетянутый портупеей и, наконец, суровое лицо генерала Потапова. Живого, здорового и настроенного, судя по всему, очень решительно. Позади него стояли, ощетинившись автоматами, военные пехотинцы.
— Я все скажу, все-все-все, только не стреляйте, — торопливо залепетал Курослепов и заплакал. — Мракобесов, это все он, он заставил… Я все скажу, я напишу, я всех, всех выдам. Я сам, первый, чистосердечное признание. Только не бейте, я сам я все сделаю, сам…
— Молчать! — рявкнул на него Потапов. — Где мальчик?
— Мальчик? Мальчик был здесь. Вчера был здесь. Сейчас, сейчас, я найду его, цып-цып-цып… Он где-то здесь, я найду его…
Но Пети Огонькова в лаборатории уже не было.
Тринадцать бывших сотрудников Секретного отдела застрелились в своих новых кабинетах, не оказав сопротивления. Бориску, малолетнего сына губернатора, обнаружили в одном из помещений целым и невредимым. Курослепов давал подробные показания.