Диц несколько раз крутанулся на месте; бегло оглядевшись, он выломал из крепления складной зонт, имевший метра три-четыре в диаметре.
— Двойной шнапс, пожалуйста. — сказал он парализованному страхом буфетчику.
Тот ошалело протянуло стакан.
Диц выпил, отшвырнул стакан, газанул несколько раз, примериваясь к разгону… и рванул вперед. В тот же миг на крышу высыпали автоматчики и открыли по нему стрельбу.
Подобно гордому рыцарю на средневековом турнире, Фриц Диц мчался на стальном коне вперед с зонтиком наперевес.
Набрав максимальную скорость, мотоцикл оторвался от края крыши и полетел в бездну…
Едва только летящая по воздуху машина прекратила поступательное движение, Фриц оттолкнулся от нее и раскрыл зонт. Вторая линия заграждений осталась позади.
Густая растительность смягчила удар. На освещенной лунным светом поляне появилась женская фигурка.
— Господи, Фриц, дорогой, мне показалось, что ты свалился с неба! Но что это… этот зонт…
— Уловка, чтобы не платить за выпивку.
Скосив глаз и оценив украдкой траекторию прыжка, Диц тихонько присвистнул.
Над территорией базы продолжался бесстрастный отсчет времени; до взрыва реактора оставалось менее четырех минут. Персонал и военные в панике разбегались в разные стороны.
— Ты слышишь, Фриц! Мы погибли!..
— Как ты могла убедиться, моя дорогая, время — понятие довольно относительное, в течение поразительно короткого промежутка времени можно спасти мир или предать его…
В следующее мгновение китаянка ахнула и отступила: из ближайших зарослей, ломая ветви и разрывая тугие лианы, стало подниматься и увеличиваться что-то огромное и бесформенное. Не прошло и минуты, как серебристая ткань расправилась, приняв очертания сигарообразного корпуса дирижабля. Диц схватил за руку онемевшую девушку и потащил за собой.
Дверь спрятанного в зарослях вагончика гондолы была открыта.
— Поторопись, дорогая, через пару минут здесь не останется ничего, кроме грязного радиационного пятна.
Китаянка шагнула внутрь изысканно отделанного салона. Диц захлопнул дверь, и в туже секунду пол под ним дрогнул: гондола оторвалась от земли.
Диц прилег на покрытую белоснежным мехом тахту и потянулся к бару:
— Виски, коньяк, вино?
— Немного водки… пожалуйста, — прошептала девушка пересохшими губами.
Из запотевшей бутылки «Столичной» в стакан выплеснулось немного огненной жидкости. Красавец цеппелин плавно поднялся над джунглями и взмыл в небо.
Сверху было видно, как люди, словно муравьи, разбегаются от центра к периферии по асфальтированным дорогам, тропинкам и просекам. Постепенно на песчаном взморье образовалось живое, тревожно подрагивающее кольцо. Дальше бежать было некуда, это был всего-навсего небольшой остров.
— О, Фриц… — китаянка обняла шпиона, и они слились в страстном поцелуе.
Два четырехлопостных винта и открывшийся на высоте бодрый попутный ветер гнали серебристый «люкс» все выше и дальше.
Но вот крохотная точка аэроплана отделилась от взлетной полосы, и в ту же секунду в центре острова чиркнула вспышка ослепительной яркости.
На поверхности дирижабля вспыхнули две алые свастики и выведенное готикой гордое слово «VATERLAND». Клубы адского пламени догнали точку-самолет и спалили ее, словно глупого мотылька, вместе с двумя мистерами, Имеюшими-Планы-Идущие-Далеко-Назад…
Девушка ахнула и поднесла пальцы к губам. Диц протянул ей стакан, наполненный до половины:
— Выпей еще, дорогая, сейчас тебе это особенно пригодится.
— Почему… почему особенно сейчас? — звякая зубами о край стакана, она выпила до дна и закашлялась.
— Наверное, теперь можно переодеться? — Диц без улыбки смотрел ей прямо в глаза.
— Я помогу тебе, дорогой, — китаянка сделала поспешное движение.
— Стой где стоишь, дорогая. — Диц направил на нее пистолет. — Тебя не удивило, что меня узнали с первого взгляда, не смотря на столь убедительный маскарад? — он приблизился к девушке и провел пальцем по изгибам вокруг ее маленькой груди. — Этот иероглиф на комбинезоне, ведь он означает «ВРЕМЯ»… А этот? — он коснулся пальцами рисунка на своей груди. — Что означает этот? Они так похожи и почти неразличимы для глаза европейца…
Китаянка побелела, ее глаза сузились и вспыхнули ненавистью.
— Ты молчишь? Я помогу тебе. Этот иероглиф на форме, которую ты мене столь заботливо подготовила и который почти не отличается от других, означает… «ВРАГ»!
— Нет! Нет! Фриц, я не знала! Я люблю тебя!..
— Прощай, дорогая.
Ужасный крик вырвался у девушки из груди: ее ноги внезапно потеряли опору, и она полетела в черную свистящую бездну…
Люк захлопнулся, стало тихо. Диц снял с себя комбинезон, набросил на плечи халат и закурил.
— К тебе можно?
Из пилотской кабины вышла очаровательная блондинка, одетая в черную эсэсовскую форму. В одной руке она держала серебряное ведерко с колотым льдом, из которого торчало горлышко «Клико», в другой — два бокала.
— Отличная работа, фрау Ингрид, вы прирожденный ас.
Пенящиеся бокалы мелодично пропели от соприкосновения, и фрау Ингрид, глядя в глаза Фрица своими искрящимися глазами, прошептала:
— Хайль Гитлер, мой отважный рыцарь.
— Хайль Гитлер, моя цветущая роза…
Ликующий в первых лучах восходящего солнца и ведомый автопилотом послушный снаряд держал курс на северо-восток, к берегам Южной Америки.
Глава седьмаяСУПЕРАГЕНТ ПЯТОГО РЕЙХА
1
Международный шпион и суперагент Пятого Рейха, оберштурмфюрер СД Фриц Диц не верил, конечно, в сказки и когда увидел в своем чемоданчике эльфа, ему нашлось о чем поразмыслить.
Версию о сумасшествии он отверг почти сразу, поскольку был обучен мысленному тестированию своей психики и умственной полноценности.
Затем он предположил, что фигурка мальчика — ни что иное как искусственная механическая подделка. Но и эту версию он отмел, поскольку обладал чрезвычайно острым зрением и мог отличить живую ткань от синтетической.
В последующие несколько минут Фриц Диц перебрал еще десятка два версий — от высокотехнологичной проекции до инопланетян, однако ни одна не выдерживала глубокого критического анализа.
Окончательно загнав себя в тупик, немец решился пойти напролом: он поднял крышку чемоданчика, вставил в глаз стеклышко монокля и прошептал:
— Ты кто?..
Петя, которому все уже порядком надоело, демонстративно отвернулся.
Диц отложил монокль и надел на голову специальную лупу, какими пользуются часовщики и ювелиры. Склонившись над чемоданчиком, он стал разглядывать свою находку, словно тонкую огранку драгоценного камня. Несомненно это был нормальный, здоровый мальчик лет двенадцати, но только приблизительно в сорок раз меньше обыкновенного.
Тут ему показалось, будто мальчик что-то произнес. (Петя сказал: «Ну как?»)
— А? — немец поднял брови.
— Рассмотрели?
— А…
— Что дальше? Я, между прочим, есть хочу.
Диц захлопнул чемоданчик. Вероятно, у него было не совсем нормальное лицо, потому что к нему подошла стюардесса и поинтересовалась, не желает ли господин чего-нибудь выпить. Немец раздраженно отмахнулся и попытался сосредоточиться.
«Так-так-так-так-так… Если мальчика ему подсунули русские… Но с какой целью? Чтобы втереться в доверие и выведать у него секреты? Пожалуй, слишком грубо и очевидно. Господи, я тупею… Кстати, теперь по крайней мере понятно, кто отключил в музее сигнализацию… Кто бы он ни был, надо поговорить с ним начистоту. Ах, да, он просил накормить его…»
Диц нажал кнопку вызова, подошла стюардесса.
— Пожалуйста, принесите какой-нибудь еды.
— Легкие закуски, горячее, вино, десерт?
— Нет, нет, принесите только один маленький бутерброд с икрой. Самый маленький.
— Чай, кофе, вино, фрукты?
— Да, да, фрукты… Допустим, черешню. Одну ягоду.
— Что?..
— Пожалуй… принесите еще рюмку водки. Нет, лучше сразу целую бутылку.
— Что?!.
— Выполняйте заказ, фроляйн. Битте.
И дотошный немец с самым что ни на есть серьезным выражением лица поднял глаза на стюардессу.
На другой день самолет совершил посадку в столице Колумбии Боготе. За время перелета Фриц Диц неоднократно вступал с Петей в довольно сумбурные переговоры. Рассказ чудо-мальчика был с одной стороны абсолютно достоверен, то есть не имел ни единого внутреннего противоречия, но с другой стороны не поддавался никакому здравому объяснению. Измучив себя окончательно, Диц смирился и решил принять историю о сущностях зеркальной комнаты как временную рабочую версию.
В Боготе немец встретился с североамериканским связным, побывал в Национальном банке, в нескольких ювелирных магазинах и в художественной галерее. Только вечером он остановился переночевать в люксе лучшего в городе отеля.
Петя весь этот день провел в бронированном чемоданчике, изнывая от духоты и тропического жара. Едва Фриц запер дверь номера и распахнул крышку, Петя без церемоний потребовал предоставить ему ванную и туалет. Немец хлопнул себя по голове и немедленно организовал «винзиг киндеру» все удобства… Справив давно назревшие неотложные дела, Петя постирал свою взмокшую от пота одежду, а затем долго и блаженно плескался в пластмассовой крышке от мыльницы с прохладной водичкой и ароматной пеной.
Утром они снова сели в самолет и через пару часов прибыли в Мехико.
Потом они опять летели на юг — в спортивном в двухместном самолете, потом ехали на джипе по крутым горным дорогам, затем шли и кое-где даже карабкались своим ходом.
В конце концов залязгали тяжелые железные двери, загудел лифт, и Петя почувствовал, как они стремительно проваливаются куда-то вниз, а потом чемоданчик оказался на более или менее устойчивой поверхности, и крышка распахнулась.
— Гутн таг, — приветливо сказал Фриц. — Вот мы и дома. Ванна, ужин, свежая постель?
— Дома… — Петя настороженно огляделся. — До ближайшей трамвайной остановки, пожалуй, далековато.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся немец. — Вы остроумный молодой человек. Да, правильно, здесь далековато. Но вы все-таки оставайтесь пока здесь, а мне нужно на некоторое время уйти.
— Пустите в ванной теплую воду, остальное я как-нибудь сам…
— Отлично, извольте. Сюда никто не войдет, но имейте в виду, что в ваших собственных интересах никому не попадаться на глаза, ферштейн?
— Ферштейн.
Немец пустил в ванной тонюсенькую струйку воды и вышел.
Просторная комната была обставлена в помпезном аристократическом стиле позднего модерна, с элементами готики в очертаниях резного черного дерева. Приблизившись к спинке кровати, на которой лежал чемоданчик, Петя всмотрелся в дальние углубления резьбы и понял, что мебель только выглядит старинной, а на самом деле сработана недавно. Это подтверждало его предположение, что не только до ближайшей остановки, но и до ближайшего мебельного магазина отсюда далековато настолько, что пришлось обустроить здесь свою собственную столярную мастерскую, и наверняка не только столярную…
По стенам было развешано рыцарское оружие и доспехи (скорее всего, имитация), на письменном столе красовался бронзовый бюст писателя Фридриха Ницше, над столом висел большой портрет Гитлера.
Из-за темно-коричневых с золочеными кистями штор пробивался дневной свет. Надев на запястья лазательные крюки, Петя вскарабкался на подоконник. Так и есть: вместо окна матовый экран с искусственной подсветкой. Конечно, какое еще может быть окно в комнате, находящейся в десяти минутах спуска на лифте.
Ванная оказалась едва ли не больше жилой комнаты. Здесь были спортивные тренажеры, многофункциональные душевые, ванны с гидромассажем, паровые кабины, сауна и небольшой бассейн с сухим дном.
Петя забрался в мраморную раковину умывальника под теплую струйку воды и прикрыл глаза.
2
Когда-то давным-давно, в середине двадцатого века, когда кровавый диктатор Адольф Гитлер потерпел поражение в своей безумной войне против человечества, его сподвижников судили на Нюренбергском процессе и приговорили к пожизненным срокам тюрьмы или к смертной казни. Однако не всех высокопоставленных злодеев удалось посадить на скамью подсудимых: многие из них сумели скрыться и бежали вместе со своими семьями за океан. Там, в джунглях Южной Америки, у подножья Кордильер, самые фанатичные сторонники Гитлера обустроили колонию беглых поселенцев.
Соорудив себе добротные хижины, они научились делать из глины посуду и шить одежду из шкур убитых животных. Они ели почти все, что растет, и все, что движется. Особым лакомством у них считалось мясо обезьяны. Каждый апрель, в день рождения фюрера, колонисты убивали с десяток пойманных загодя и томящихся в клетках обезьян, обдирали шкуры и целиком зажаривали на кострах. Наевшись до отвала, они напивались мутной браги, изготовленной из плодов земляной груши и устраивали на поляне горделивое факельное шествие по кругу с выкриками и скандированием.
Через несколько лет после того, как на свет появилось первое новое поколение колонистов, в глубине непроходимых зарослей, в подножии гор, дети обнаружили несколько лазеек. Это были входы в глубокие горные пещеры. И вот однажды — о чудо! — в одном из ответвлений путаного лабиринта они нашли алмазные россыпи. Такого количества чистейших природных алмазов никто не видел со времен сотворения мира. Единственным недостатком этих алмазов была их величина: это были очень, очень маленькие камни, каждый величиной с маковую росинку.
Колонисты собрали совет старейшин. И они, после длительных дебатов, во время которых было выпито немереное количество мутного напитка из земляной груши, решили отправить в ближайший город пару молодых и смекалистых офицеров Абвера. Эти смельчаки должны были продать в городе мешочек алмазов, а на вырученные деньги приобрести и доставить в лагерь кое-какие необходимые инструменты для дальнейшей разработки прииска.
Поездка увенчалась успехом, и следующую партию товара «с большой земли» в джунгли доставили уже на собственном вертолете. Работа закипела.
Постепенно лагерь переместился в глубину пещер, сеть которых оказалась чрезвычайно длинной, запутанной и имевшей многоуровневую систему — от подножья до самой вершины. В пещерах колонисты обнаружили остатки древней цивилизации инков и ослепительную, покрытую золотом и усыпанную камнями статую божества. Эта гигантская находка настолько поразила их расшатанную психику, что полностью перевернула их прежние религиозные представления.
Тем временен агенты «Четвертого Рейха» шныряли по всему миру, продавая алмазы крошечными карманными партиями, дабы не нарушить общепринятый ценовой баланс и не спровоцировать их удешевление. Выручку они переводили на секретные счета банков государств с устойчивой экономикой.
Тяжелые грузовые вертолеты на протяжении нескольких лет, под покровом ночи, беспрерывно курсировали над джунглями, затоваривая пещеры всем необходимым для строительства самодостаточного пещерного города, который стремительно разрастался.
К тому времени, когда над Землей начали кружить военные спутники, от которых невозможно что-либо утаить, строительство было почти закончено. Новоселы обживались в своих новеньких квартирах, обставленных на манер довоенного благополучия.
Но еще раньше произошло событие, которое произвело окончательный расклад в прошлом и будущем колонистов.
Все минувшие годы тягот и лишений они продолжали верить в своего фюрера. Они верили, что он жив и когда-нибудь явится к ним и осветит их затворническую жизнь своим гением, своей мудростью и своим величием.
И он явился.
Адольф Алоизович Шикельгрубер (Гитлер) родился 20 апреля 1889 года, но не умер в мае 1945-го, как многие теперь полагают. Гитлер благополучно спасся, оставив поблизости от своего последнего убежища два обгорелых трупа — своего собственного двойника и двойника своей жены Евы Браун…
Первое время он скрывался в Тибете, где ему дали приют монахи тайного мистического ордена, вместе с которыми он начинал свою разрушительную деятельность, и которые в ужасе отреклись от него в первые же месяцы войны.
Монахи спрятали бесноватого фюрера, но, чтобы избавиться от него навсегда, заключили с ним сделку: пятьдесят дополнительных лет жизни в обмен на то, что он никогда больше не вспомнит об их существовании.
Временное бессмертие заключалось в пятидесяти пилюлях, изготовленных на основе травки молордушки, которую можно было собирать лишь в пору ее цветения и которая цвела один раз в сто шестьдесят четыре года, во время приближения к Земле кометы Григга-Меллиша. Каждый из десяти монахов ордена мог дать от себя только пять штук таблеток, поскольку каждому из них предстояло дотянуть до нового цветения молодушки еще без малого сто лет.
Спустившись с Тибета, Адольф сделал на лице легкую пластическую операцию, отрастил «шкиперскую» бородку и поселился вместе со своей женой в Швейцарии, на берегу красивейшего Боденского озера. Здесь он мог спокойно тратить денежки с секретного счета, номер которого, как он думал, не знал уже никто.
Пользуясь неограниченным кредитом, он купил себе добротный четырехэтажный дом с черепичной крышей и много дорогих сердцу вещичек для внутреннего убранства. Его часто можно было видеть стоящим на берегу у мольберта — с трубкой, не знавшей запаха табака, в зубах — или прогуливающимся со своей женой и собакой. Изредка его работы покупали заезжие туристы, и он отдавал, не торгуясь. В нижнем углу каждой его миловидной акварели стояли загадочные инициалы «А. Н.» — Adolf Hitler. Впоследствии, когда история получила огласку, эти случайные владельцы картин в одночасье сделались очень, очень богатыми людьми.
Казалось, эта пара пожилых интеллигентных и зажиточных бюргеров доживает свой век в счастье и благополучии. Но, странное дело: соседи с некоторых пор начали замечать, что в то время как жена с годами естественным образом дряхлеет, сам господин Гугенсон, напротив, становится свежее и привлекательнее. И при этом — невиданное дело! — как будто уменьшается в размерах!..
Первые восемь пилюль Адольф принимал в точности так, как его научили тибетские монахи: по одной штуке в последнее новолуние перед весенним равноденствием натощак. И это было правильно. Но вот однажды по миру разнеслось известие о смерти Сталина, которое так его потрясло, что с этой минуты страх перед собственной смертью сделался его болезненным, неотвязчивым психозом. И он решил оттягивать приближение последней дозы сколь можно долго — с весны 53-го, на свой страх и риск, он начал делить каждую таблетку пополам.
Для того, чтобы срабатывала и половина, Гитлер задался целью уменьшить вдвое массу своего собственного, и без того хилого тела. С маниакальным упорством он изнурял плоть всевозможными диетами, голоданиями и клизмами. Он покупал все без исключения средства для похудания, которые находил для него специально нанятый человек. К весне 1958 года Адольф весил 34 килограмма против прежних 59. Между тем, раздобревшая на свежем воздухе и обожаемом ею швейцарском шоколаде Ева Браун весила 94. Появляться где-нибудь рядом было немыслимо, тем более, что благодаря побочному действию травки молодушки, Гитлер не просто худел, он уменьшался в размерах! Теперь, оказавшись рядом, они были похожи на толстую заботливую бабушку и маленького непоседливого внука, приклеившего себе бородку и взявшего без спроса любимую дедушкину трубку.
В начале семидесятых Гитлер похоронил состарившуюся у него на глазах супругу, и через несколько лет отметил свое девяностолетие, оставаясь хотя и не очень молодым, но еще крепким и здоровым мужчиной миниатюрной внешности. Свою метаморфозу Гитлер объяснял окружающим поразившей его загадочной болезнью.
В 88-м на секретный счет начали поступать огромные суммы. Вычислив источники поступлений, Гитлер вышел на разбросанную по всему миру глубоко законспирированную сеть торговцев природными алмазами.
Наняв частных сыщиков, Адольф получил возможность допросить с глазу на глаз одного из таких торговцев. Под действием хорошей дозы «эликсира правды», агент рассказал ему все. Алмазным дилером оказался сын его друга и сподвижника Ганса Штимлера, благополучно сбежавшего за океан в майские дни поражения и скорби.
Гитлер крепко задумался. Теперь он знал, что его помнят, в него верят и его все еще ждут. По правде говоря, ему уже порядком надоело быть господином Гугенсоном, надоела шкиперская бородка, надоело держать в зубах пустую трубку, врать и изворачиваться. И он решился. Он попросил устроить ему встречу на нейтральной территории с самим Гансом Штимлером — крепким старцем, все еще исполнявшим обязанности начальника пещерной колонии.
У двух старинных приятелей состоялся долгий и серьезный разговор.
Он явился колонистам в день своего столетнего юбилея — 20 апреля 1989 года. Ганс Штимлер и двое его доверенных людей долго и тщательно готовили это событие, проводя ежедневный молебен во здравие и возвращение великого фюрера.
Адольф Гитлер выскочил из праздничного торта во время юбилейной молитвы, предварявшей грандиозный банкет по случаю его столетней годовщины. «Аллилуйя!» — торжественно провозгласил Ганс Штимлер. «Аллилуйя!..» — выдохнули все четыреста пятьдесят жителей пещерного города, провозглашенного в последствии с этой минуты Пятым Рейхом.
Несомненно, это был он. Сделавший обратную пластическую операцию, отрастивший характерные усики и косую челку. Гитлер ни в чем, кроме своего неожиданно маленького размера, не вызывал сомнений в своей подлинности. (В ближайшие дни он сам настоял на дактилоскопической и генетической экспертизах, которые на сто процентов удостоверили его несомненную подлинность.)
Стоя на каркасе торта, послужившего ему трибуной, Адольф два с половиной часа произносил речь, сравнимую по напору и энергетике с лучшими концертами «AC/DC» или «SLADE» в пору их расцвета.
По окончании его взору представилась удивительная картина: дамы гребли по воздуху руками или валялись на полу, задрав ноги; мужчины мычали и трясли головами, описавшиеся дети плакали. Как оказалось, за годы затворничества и экспериментов над собственным организмом Гитлер не только не растерял, но и преумножил свой столь магнетически воздействующий на массы ораторский дар.
К тому времени, когда в пещерном городе оказался Петя Огоньков, фюрер уже отметил свой сто двадцать третий день рождения. Он был бодр и полон сил, ему уже давно было тесно в пределах колонии, так же, как когда-то было тесно в пределах германского Рейха. Но в то же время ему было все еще чересчур просторно в объеме своего собственного тела. Из пятидесяти «бессмертных» таблеток оставалось только семь — на каких-нибудь четырнадцать лет жизни — а потом… Мгновенная старость, потеря разума и позорная смерть? С некоторых пор Адольф воспринимал смерть не иначе как поражение, нелепый проигрыш в большой и сложной игре под названием Жизнь.
Единственным выходом из создавшегося положения он видел еще одно двукратное уменьшение массы собственного тела и последующее деление каждой из семи оставшихся таблеток не над две, а уже на четыре равные части. Такой шаг дал бы ему еще четырнадцать лет, и тогда до очередного цветения травки молодушки оставалось бы всего три года, а три года он уж как-нибудь обязательно протянул…
Но сократить вдвое вес, который и без того уже подходил больше какой-нибудь дворовой собаке, а не человеку, довести его до восемнадцати килограммов… это было почти за пределами здравого смысла.
К счастью для человечества, именно эта проблема, а не вопрос всеобщей и окончательной победы Пятого Рейха, волновал Адольфа более всего. Его лаборатории, оснащенные по последнему слову техники и возглавляемые нанятыми за огромные деньги светилами науки, с некоторых пор занимались одной единственной проблемой: созданием эффективного быстродействующего средства для похудания.
Работа давала неплохие результаты и вскоре, к ужасу фюрера, в колонии не осталось ни одной упитанной дамы, на соблазнительные округлости которой он мог бы искоса бросить свой вожделенный взгляд. Благодаря побочным результатам появились безотказные средства от облысения, импотенции, гемороя и старческого слабоумия. С некоторых пор колонисты, все как один, сделались стройными, подтянутыми и сексуально активными, а волосы у них отличались быстрым ростом и необычайной густотой.
Адольф любовался своим маленьким народом, уже ничуть не сомневаясь, что именно здесь, в стороне от погрязшей в пороке цивилизации, зародилась та самая раса людей, о которой он мечтал всю свою жизнь — асса господ. В ближайшие дни он намеревался показать миру одного из таких людей, отправив на Олимпиаду в Санкт-Петербург своего приемного сына Курта — гордость, надежду и утешение его затворнической жизни.
Новый план мирового господства избранной расы не имел ничего общего с бестолковой пальбой из пушек времен второй мировой войны. Нет, нет, — решил для себя Гитлер, — больше не будет никакого насилия и никакой жестокости. Не будет крови, не будет несчастных, оплакивающих своих близких. Просто однажды утром человечество не проснется, воспарив ликующими колоннами в иные прекрасные миры. А здесь, на Земле, возникнет новая популяция людей — умных, красивых и талантливых, гораздо более соответствующих божественному замыслу великого Мумрика. В их распоряжении останется несметное количество материальных благ и природных ресурсов, которых с избытком хватит на сотни и тысячи лет беззаботного существования. Понадобится, конечно, некоторое количество рабочей силы для грязной работы и обслуживания. Эти предварительно тщательно отобранные люди будут привиты вакциной и сконцентрированы на острове Мадагаскар, откуда будут выписываться по мере надобности. Данные об этих людях будут опубликованы в специальных красочных каталогах.
Для того, чтобы вступить во владение Землей комфортно и не хлопотно, в банковскую систему, армию, разведку, госуправление, науку, медицину и прочие ключевые области человеческой жизнедеятельности постепенно внедряются или вербуются свои люди. За минуту до «часа икс» эти люди выключат и дезактивируют атомные реакторы, системы наведения, химические и бактериологические производства — словом все, что в состоянии бесконтрольного функционирования могло бы омрачить колонистам их вступление во владение земным шаром.
По правде говоря, желаемый безболезненно действующий и не приносящий вреда окружающей среде препарат еще не был разработан, и пока в распоряжении Гитлера был только образец новой популяции бубонной чумы — неизвестной мировой науке, а потому не имеющей противодействующей вакцины. Но мысль о заражении мира бубонной чумой, по счастью, еще не приходила ему в голову.
Одним из лучших шпионов Пятого Рейха был родившийся в 1975 году Фриц Диц, оберштурмфюрер СД, сын близкого фюреру товарища по партии барона фон Дица.
Этот чрезвычайно способный молодой человек имел Оксфордское образование, свободно говорил на шести языках и еще на двух десятках мог объясниться, закончил военно-историческую академию в Мюнхене, имел звание капитана Бундесвера и недавно, с благословения фюрера, был завербован американской разведкой. Фриц Диц обладал энциклопедическими знаниями, был замечательным спортсменом и беззаветно служил идеям национал-социализма. Он вел хитроумную игру со спецслужбами Германии и Соединенных Штатов, а также выполнял некоторые поручения фюрера личного характера.
Поручения заключались в скупке произведений живописи и крупных обработанных алмазов для личной коллекции Гитлера. В колонии имелись, конечно, свои огранщики и собственные россыпи природных алмазов, да только камни здесь были, к сожалению, мелковаты. Самый крупный добытый здесь алмаз едва тянул на пятнадцать каратов, а это совершенно не удовлетворяло вспыхнувшей с некоторых пор страсти фюрера к бриллиантам. Ему нравились крупные экземпляры, вес которых можно было приятно ощутить на ладони, а гармония искусстно обработанных граней радовала глаз волшебными бликами.
Что касается живописи, Гитлер предпочитал всем другим полотна Питера Рубенса. При виде некоторых работ великого фламандца он буквально терял голову и погружался в блаженный транс, из которого его мог вывести только решительный оклик Фриды, его строгой няньки.
Адольф располагал двумя оригиналами Рубенса и бесчисленным количеством его копий. Когда он заходил в примыкавшую к рабочему кабинету галерею и вставал перед очередной пышнотелой бабой, глаза его начинала искриться восторгом, к подбородку скатывалась слеза, а ноздри раздувались и трепетали.
Сегодня, четвертого июня, в полнолуние, Адольф с замиранием сердца дожидался своего лучшего агента, который вез ему из Европы «Любительницу сладких булочек» — талантливую стилизацию, еще пахнущую свежей краской. Манера мастера в этой картине был доведена до абсурда и от одного ее изображения в сетевом каталоге фюрер уже сходил с ума. Сработанная на совесть здешним плотником золоченая рама зияла таинственной пустотой, и Адольф с утра ходил возле нее в нетерпении.
Но вот ему доложили, что фон Диц в приемной. Гитлер сорвался с места и вышел навстречу долгожданному посетителю.
— Зиг хайль! — щелкнув каблуками, Фриц вытянулся в приветствии. Он переоделся в форму, которая делала его еще более неотразимым.
Адольф небрежно вскинул ладонь, заложил ручки за спину и неторопливо обошел его, посматривая исподлобья. Он не хотел сразу выдавать свое нетерпение по поводу картины.
При встречах с Гитлером Фриц чувствовал смущение и стыдился этого. Его кумир, его божество было ростом не более одного метра пятнадцати сантиметров и едва доходило ему до пояса. Пластические операции, питательные маски и подтяжки кожи сделали лицо фюрера похожим на лицо куклы, раскрашенной и покрытой лаком.
— Она здесь? — спросил наконец Гитлер, не выдержав томления.
— Она здесь, экселенц.
— Так быстрей же, крепите ее и вешайте туда, к свету!.. — Адольф отвернулся и прикрыл глаза рукой: он хотел увидеть картину сразу, во всем ее великолепии, не испортив впечатления преждевременными, случайными ракурсами.
Диц хлопнул в ладоши, в кабинет внесли свернутый в рулон холст, плотники споро натянули его на подрамник, подогнали контуры и повесили картину на приготовленное для нее место в галерее.
— Ну!.. Ну!.. Долго еще?.. — стонал Гитлер.
— Готово, экселенц!
Адольф отнял руку, повернулся и медленно приблизился к пышнотелой «Любительнице сладких булочек».
Некоторое время он смотрел на картину в немом восторге, его глаза сделались влажными и заблестели.
— Да, да… — прошептал он. — Это она. Она прекрасна…
Не владея собой, Гитлер шагнул вперед и прильнул губами сначала к одной, а потом к другой солнцеподобной половинке зада «Любительницы», который занимал добрую половину холста.
В нос ему ударил запах свежей краски, слегка отрезвив. Он отпрянул, вытер губы и резко обернулся. Фриц Диц сосредоточенно, через монокль, разглядывал деталь картины на противоположной стороне галереи.
Адольф оправился и сделал значительное лицо.
— Господин барон.
— Да, экселенц? — Фриц повернулся к фюреру.
— Пройдемте в кабинет, мой друг, нам пора уже поговорить о делах.
3
Пете надоело сидеть в раковине; он вполне отдохнул, и теперь ему стало казаться, что из чаши бассейна доносятся приглушенные голоса… Он нацепил на плечи рюкзак с лазательным снаряжением и спустился на дно. Голоса доносились из отверстия для слива воды. Не долго думая, Петя залез в это отверстие.
Трехдюймовая труба позволяла ему свободно шагать в ней как в просторном тоннеле. Чем дальше он шагал, тем более знакомыми казались ему эти голоса. Один, несомненно, принадлежал Дицу, а второй он как будто слышал в кино. Особенно это было знакомо, когда немецкая речь второго срывалась на визгливые выкрики. «Неужели… — подумал Петя. — Нет, нет, он уже умер, давным-давно.»
Впереди замаячил свет сливного отверстия, и через минуту мальчик стоял на дне бассейна, почти такого же как у Дица, но только выложенного не плиткой, а белым мрамором.
Петя забросил крюк на верхнюю перекладину дюралевой лесенки и вылез на край бассейна. Дверь в кабинет была приоткрыта.
Гитлер стоял на дощатом возвышении, смахивающем на ресторанную эстраду. На этом возвышении у него был письменный стол, кресло, книжные полки и огромный портрет самого себя. При этом живой фюрер едва доставал макушкой нарисованному до колена. (Возвышение это было построено для того, чтобы во время официальных встреч смотреть на подчиненных сверху вниз.)
От несопоставимых величин человеческих фигур — Гитлера живого; Гитлера нарисованного; стоящего внизу Фрица Дица в фашистской форме, а также его самого, Пети, совсем уж маленького — голова у мальчика пошла кругом.
Немецкого он почти не знал, и мог догадываться о том, что говорили в кабинете, лишь по некоторым знакомым словам.
— Как же это случилось? — спрашивал Адольф, и в его голосе звучала обида и раздражение. — Ты же знаешь, Фриц, как я хотел иметь эту вещь.
— Бывает так, экселенц, — отвечал барон, — что камень не желает переходить к другому владельцу, и тогда его лучше не трогать. Так или иначе, я бы привез его вам, если бы не досадное совпадение.
— Совпадение? Не бывает никаких совпадений.
— Дело в том, что камень пытались украсть, всего за несколько часов до того, как я бы подменил его на фальшивку.
— Значит, их поймали?
— О да, сразу, едва ли не на месте преступления.
— Да, да, барон, вы правы. — Гитлер, поскрипывая досками, прошелся по сцене. — Теперь нельзя его беспокоить. Необходимо подождать, пока он снова не обретет спокойствие и гармонию. Но вы убедились, что эти воришки сами не подменили камень?
— Разумеется, экселенц.
— Верните мне дубликат.
Диц приблизился к фюреру и протянул ему фальшивое «Всевидящее Око».
— Стекло… глупое лупоглазое стекло… — глаза фюрера сделались скучающими. — Я знаю, сынок, ты все еще работаешь лучше всех. Но теперь алмаз должен отлежаться по меньшей мере год.
— Но разве через год не только камень, но и весь мир не будут нашими, экселенц?
— Скорее всего, что не совсем так, барон. Именно сейчас я рассматриваю более мягкий вариант спасения и обновления человечества. Дело в том, что восемь миллиардов трупов могут создать определенные проблемы… Всем хочется жить красиво, но никому не охота убирать дерьмо, даже свое собственное. Пожалуй, мы пойдем по другому пути.
Гитлер нажал кнопку связи:
— Доктор Шприц!
В зале появился еще один примечательный субъект. Это был худой мужчина в белом халате, высотой не менее трех метров. Хищные глаза под седыми кустами бровей, сгорбленная спина и гаденькая улыбка делали его чем-то похожим на джинна из восточных сказок.
Впоследствии Фриц Диц рассказал Пете, что этот доктор, обязанный пробовать на себе все препараты, до того, как предлагать их фюреру, сделал ошибку в расчетах и добился однажды обратного желаемому результата: изобретенные им пилюли для уменьшения роста, в несколько месяцев увеличили его собственный рост почти вдвое.
Доктор зашел пригнувшись, но все-таки задел люстру; она зазвенела, закачалась, и все время беседы великан придерживал ее рукой.
— Доктор Шприц, — обратился к нему фюрер, — поясните, но очень коротко, нашему другу суть ваших последних разработок.
— Видите ли, господин барон, — начал говорить доктор хрипловатым голосом, то вскидывая брови, то прищуриваясь, то гаденько похихикивая, — для того, чтобы зачистить, хи-хи, около восьми миллиардов недочеловеков на нашей благословенной по воле фюрера и Мумрика планете, совсем не обязательно их убивать. Если они и без того вырожденцы или, научно выражаясь, дегенераты, хе-хе, то пускай вырождаются сами. Мы только слегка ускорим процесс, лишив особей мужского пола способности к продолжению рода. Вы меня понимаете, господин барон, хе-хе?..
Фриц Диц знал только один дешевый и верный способ лишать мужчин способности к продолжению рода, и этот способ казался ему не совсем подходящим для существующего миропорядка. Он посмотрел на фюрера недоуменно.
— Нет, нет, дорогой друг, — рассмеялся тот. — Мы не собираемся гоняться за мужчинами с бараньими ножницами, чтобы кастрировать их всех, одного за другим.
При этих словах фюрера доктор хохотнул как пароходная труба.
— Доктор Шприц, благодарю вас, вы свободны.
Монстр сказал «яволь», пригнулся и вышел. Люстра, которую он отпустил, опять закачалась.
— Нет, нет, разумеется, ничего подобного не будет, мой друг, — продолжил Гитлер свою мысль. — Легкое изменение продуктов на генном уровне. Улучшенные сорта картофеля, сои, пшеницы, куриного мяса, масла… Снижение рождаемости спишут на ухудшение экологической обстановки и, может быть, наконец-то приведут в порядок этот хлев!
— О да, теперь я понимаю. Но сколько же лет потребуется для осуществления этой… гуманной программы?
— Ах, Фриц, какой же ты неугомонный! У нас с тобой не будет недостатка во времени. Ты еще не успеешь состариться хорошенько, как на склонах Гималаев зацветет травка молодушка. И тогда мы запасемся ею в таком количестве, что хватит не только на тебя и меня, но и на четыре сотни таких же идиотов как наш милейший доктор! — Адольф радостно засмеялся. — Ну, Фриц, не молчи, говори что-нибудь!
— Я преклоняюсь перед вашим умом, экселенц.
— Вот и молодчина. Ты знаешь, Фриц, я ведь люблю тебя как родного сына. Подойди ко мне.
Диц подошел к эстраде, Гитлер наклонился, прижал его голову к своей груди и поцеловал в макушку.
— Все будет хорошо, мой мальчик, все будет хорошо… — зашептал он, ласково поглаживая голову своего фаворита.
Оба не заметили, как в дверях появился красивый, атлетически сложенный юноша, одетый в маршальскую форму. Это был Курт, девятнадцатилетний приемный сын фюрера, его надежда и гордость.
Курт прокашлялся, и Гитлер, увидев его, резко отпрянул, выпустив из рук голову оберштурмфюрера.
— Курт, дорогой! Ты всегда появляешься так внезапно…
— Здравствуй, отец. Здравствуйте, господин барон. Но мне кажется, я здесь лишний. Я зайду позднее.
— Нет, останься, что за капризы! Клянусь, мы как раз говорили о тебе.
Курт молча подошел к камину, уселся в кресло, закинул ногу на ногу и стал выжидательно похлопывать стеком по голенищу сапога.
— Мы как раз говорили, — Гитлер подмигнул фавориту. — что именно господин Диц будет сопровождать тебя в поездке. Ты ведь не будешь возражать против этого, дорогой? Ведь ты еще так молод и никогда не бывал за пределами…
— Отец, — строго перебил его юноша. — я давно уже не ребенок.
— Прости, прости, мой дорогой маршал, но еще так недавно ты славно скакал у меня на коленях, размахивая сабелькой — цок-цок-цок…
Курт в раздражении сломал стек и бросил в огонь.
— Отец, если ты сейчас же не прекратишь, я уйду.
— хорошо, хорошо, дорогой, больше не буду. Я только хотел сказать, что господин барон хорошо знает языки и повадки окружающего мира. И если бы вы с ним подружились, все сложилось бы как нельзя лучше…
— Я ничего не имею против барона фон Дица. Он или кто-то другой, мне все равно. Я буду терпеть любого, если это необходимо.
— До открытия Олимпиады осталось меньше недели, а тебе еще необходимо адаптироваться в условиях Петербурга. Пыль, грязь, антисанитария — все это присуще славянским народам, а ты должен находиться в своей лучшей форме. Фриц Диц, вокруг моего сына не должно быть ни одного славянского микроба, вы отвечаете за это головой. Отправляйтесь туда завтра же.
— Завтра? — повторили молодые люди в один голос.
— За оставшиеся дни ты должен повторить свои результаты на местных площадках.
— Я готов ехать завтра, отец.
— А ты, Фриц?
— Как прикажете, экселенц.
— Вот и прекрасно. Однако я чувствую прохладу в ваших отношениях, и это меня огорчает. Обнимитесь и пожмите друг другу руки. Это приказ. Вот так, теперь можете идти.
Оставшись один, Гитлер начал неторопливо раздеваться.
— Курт ревнует, — рассуждал он про себя, — и это неплохо. Это не позволит ему расслабляться. Он слишком избалован. Надо было шепнуть Фрицу, чтобы вздул его хорошенько при случае… Фрида!
Появилась пожилая прислуга с фигурой штангиста-тяжеловеса.
— Наполните бассейн, я немного поплаваю перед сном.
После этих слов Петю как ветром сдуло.
4
Молодые люди были готовы разойтись в разные стороны, однако Курт передумал.
— Не желаете составить мне компанию на вечерней тренировке, господин барон? — предложил он, как показалось Фрицу, немного насмешливо.
По правде говоря, Диц устал и чертовски хотел спать. Но это был вызов, и он не имел права отказаться. Конечно, в свои тридцать семь он уже не мог показывать такие результаты, как этот девятнадцатилетний юнец, состоящий, казалось, из одних только мышц и лоснящейся кожи.
Приемного сына вождя начали тренировать с самой колыбели; он начал плавать раньше, чем встал на четвереньки и произнес первое слово. Курт должен был представлять из себя образец ницшеанского сверхчеловека, гордость нации, пример для подражания девочек и мальчиков из Гитлерюгенда. Все время он проводил в тренировках, самосозерцании и чтении специально подобранной для него литературы. Через неделю он должен был продемонстрировать свои достижения на Олимпийских играх в Санкт-Петербурге, выступая за независимую сборную мира.
Спортивный комплекс располагался в гигантском, словно специально созданном для этого природой каменном гроте. Курт рванул вверх рубильник, и десятки прожекторов осветили лазурную гладь стометрового бассейна, поле с новейшим искусственным покрытием, снаряды и беговую дорожку.
— Один круг для разогрева? — предложил Курт.
Фриц пожал плечами. Они переоделись и вышли на линию старта.
— Пари на бутылку шнапса?
— Как угодно.
— Старт, господин барон.
Первую половину километрового круга соперники бежали рядом, но затем Курт резко рванул, и вихрем вышел на финиш.
— Поздравляю, бутылка ваша, — сказал Фриц, оказавшись с ним рядом.
— Однако вы дышите так, словно не спеша прогуливались. Это нечестно, господин барон, наше пари недействительно.
Фриц пожал плечами.
— Вы не желаете бегать, но, может быть, не откажетесь со мной побоксировать? Немного. Я думаю, нам хватит одного или двух раундов.
— Я в вашем распоряжении.
— Вот и отлично. Не станете же вы нарочно подставлять физиономию под удары, к тому же это ваш шанс отыграть бутылку.
— Это решающий аргумент.
Соперники надели перчатки и вышли на ринг.
В первую минуту Фриц пропустил четыре удара по корпусу и не меньше десятка смазанных в челюсть. На второй минуте прямым левым в голову он получил нокаут.
Курт плеснул ему в лицо воды.
— А я слышал, что вы один из лучших, — произнес он насмешливо. — Но теперь я опасаюсь, не станет ли такой попутчик обузой в дороге. Пожалуй, я еще переговорю с отцом на эту тему. Однако я не хочу прекращать: мои мышцы только что разогрелись. Хотите реванш? Бой без правил и без перчаток, на четыре бутылки. Побежденный выпивает все прямо здесь, на ринге.
— Я по прежнему в вашем распоряжении.
Самоуверенно улыбаясь, Курт принял восточную стойку.
Фриц стащил с рук перчатки и выплюнул сгусток крови. Не успел он приготовиться, как юноша с криком бросился в молниеносную атаку, рассекая воздух руками и ногами. Однако уже в следующее мгновение он грохнулся спиной на дощатый помост и замер.
Открыв глаза, он выругался и легко вскочил на ноги.
На этот раз он повел более осторожную игру. Но результат оказался еще более позорным: Диц выбросил противника за канаты.
Потеряв голову от ярости, Курт схватил самурайский меч, с криком разрубил канаты, запрыгнул на помост… Но раньше чем острый клинок рассек противника пополам, он сам получил удар, еще раз сбивший его с ног.
Обливаясь кровью и рыча по-звериному, юноша бросился на врага, испытывая одно только невыносимое желание вцепиться в его горло зубами… но вдруг почувствовал, как его собственное горло оказалось намертво зажатым в тисках, в глазах поплыло, и его тело беспомощно повалилось на доски.
Когда он очнулся, Диц сидел на трибунах, одетый в форму, причесанный и умытый. В его глазу блестело стеклышко монокля, в зубах дымилась тонкая изящная сигара.
Курт поднялся на четвереньки, выпустил изо рта красную тягучую лужицу, потряс головой, встал на ноги и, шатаясь, приблизился к буфетной стойке. Взял бутылку шнапса, отбил горлышко, запрокинул голову и начал пить.
В два прыжка Диц оказался рядом и выбил бутылку у него из рук. Курт захлебнулся и закашлялся.
— Прекратите! Неужели вы держали такое пари всерьез?
— Вы легко могли убить меня или покалечить, — улыбнулся Курт красными от крови губами. — Но не сделали этого, хотя я откровенно издевался над вами. Вы благородный человек, господин Диц. Простите меня.
— Это вы простите меня, я вообще не должен был с вами драться.
— Я рад, что это случилось. Как говорят русские, топор встретил на пути твердый сук.
— Нашла коса на камень, — поправил его Фриц с улыбкой.
— Надеюсь, теперь мы будем друзьями, — Курт протянул руку. — Вы преподали мне хороший урок, господин барон.
— До завтра, мой принц.
Недавние враги скрепили примирение крепким рукопожатием.
5
На следующий день события развивались в порядке, обратном событиям дня предыдущего. В том смысле, что лифт поднимался вверх, пеший переход извилистыми тропами имел уклон скорее вниз, нежели вверх, а спортивный самолет полетел шмелем не к югу, а наоборот, — прямиком в аэропорт города Мехико. Потом Фриц Диц и Курт заняли места в роскошном трансатлантическом воздушном лайнере и начался долгий перелет через океан в Старый Свет.
На этот раз в чемоданчике для Пети была оборудована серебряная табакерка с кроваткой, умывальником, буфетом и туалетом. Немец также сунул в чемоданчик термос с колотым льдом, от которого исходила приятная прохлада. Воздух свободно поступал в табакерку через просверленные в ее стенках дырочки.
Фриц Диц пожалел мальчика и не отдал его в лабораторию. Одно дело стереть с лица земли восемь миллиардов абстрактного человечества, а совсем другое — решить судьбу одного единственного мальчика.
У него, конечно, существовали теоретические варианты использовать чудо-ребенка в своей шпионской деятельности, но еще больше он склонялся к тому, чтобы попросту отдать мальчика его родителям.
Как только шасси лайнера оторвались от земли, Фриц прикрыл глаза и постарался задремать.
Совсем не то — его спутник. Юноша впервые в жизни вырвался на волю и вел себя, как это говорят, не адекватно. В аэропорту он шарахался от людей, смеялся и показывал пальцем на горбуна, а также потребовал у полицейского, чтобы тот арестовал негра. В самолете он долго отчитывал стюарда за соринку с наружной стороны стекла иллюминатора, а при взлете едва не сдвинулся от страха и просидел всю дорогу с одеревеневшими мышцами и широко открытыми глазами.
Вечером того же дня путешественники прибыли в рассвеченный огнями аэропорт Пулково города Санкт-Петербурга.
Едва они расположились в забронированном люксе «Палас-отеля» Курт принял душ и завалился спать.
Диц раскрыл на столе чемоданчик и поздоровался с Петей:
— Гутен абенд, майне кляйне фроинд. С возвращением вас в родные пенаты.
— Гутен морген гутен таг, — отозвался Петя довольно грубо — я с фашистами не разговариваю. Вас в милицию надо сдать.
Искренне удивленный, Фриц вскинул брови:
— Вот это номер! Как вас понимать, молодой человек?
— У вас в тайном бункере фашистское логово и Гитлер. Я уж не знаю, родственник или просто похож…
— Так вы его видели?! — Фриц соображал, как это могло случиться.
— Видел, видел. И слышал все, что вы говорили. Только выглядит он у вас как-то не очень… Кормите вы его что-ли плохо?
— Ферштейн! Понял! — хлопнул себя по лбу немец. — Вы ходили по трубе и слушали из бассейна. Поздравляю вас, герр Огоньков, вы и есть самый настоящий шпион, рад вас видеть, коллега.
Диц протянул огромную, как ворота, ладонь. Петя отвернулся.
— Но получается, что вы, коллега, владеете немецким? Это, знаете ли, для меня приятный сюрприз. Наверное, вы так же свободно владеете диалектами? Отныне беседы с вами будут доставлять мне истинное наслаждение.
По правде говоря, знание иностранных языков было слабым звеном в шпионской подготовке Питера Огонькова. По английскому еще туда-сюда, а про немецкий и упоминать стыдно.
— Не сомневайтесь, я понял все, что мне нужно, — заявил Петя, набивая себе цену.
До ужина еще оставалось время, и Фриц был не прочь поболтать с мальчиком.
— Что ж, поскольку мы с фюрером говорили исключительно о вас, — начал он, состроив серьезное лицо, — то мне бы хотелось знать ваше собственное мнение по этому делу.
Сопоставив те десятка два слов, значение которых он все-таки понял, Петя решил бить наугад.
— Вы желаете знать мое мнение, коллега, следует ли меня ликвидировать, или пока только стерилизовать? Мое мнение по этому вопросу в обоих случаях отрицательное.
Диц с трудом удержался от улыбки.
— Да, я вижу, вы крепкий орешек. Однако что же вы понимаете под термином стерилизация?
— Не думайте, что я совсем тупой. Стерилизовать что-либо — это значит погрузить на хранение в спирт или другой раствор, убивающий бактерии. Но смогу ли я быть вам чем-либо полезен, будучи заспиртованным в склянке, господин человеконенавистник?
Фриц Диц вышел, бесшумно отсмеялся в ванной комнате, вернулся, развалился в кресле и закурил.
— Знаете, коллега, — сказал он, пуская дым в потолок, — я все обдумал и пришел к выводу, что вы не можете представлять для меня интереса ни живым, ни мертвым, ни стерилизованным, ни посаженным в банку. Итак, господин Огоньков, вы немедленно возвращаетесь домой к своим родителям. Пожалуйста, продиктуйте номер вашего телефона.
Диц снял трубку и выжидательно уставился на Петю.
Но тот испугался и растерялся. Он не мог показаться родителям в таком виде.
— Погодите, погодите, вы не можете меня просто так отпустить. Я много знаю, я могу расколоться.
— О да, вы можете много чего рассказать. Про волшебную палочку, золотую рыбку, путешествие в Америку, засекреченный бункер неизвестно где и про живого Адольфа Гитлера, которому от роду сто двадцать три года и который выглядит как десятилетний мальчик. За такие ценные сведения вас несомненно наградят и повысят в шпионском звании. Итак, номер? Впрочем, его не сложно узнать через справочное…
— Погодите! — Петя испугался не на шутку. — Стойте! Не надо звонить. Я не могу показаться родителям в таком виде, вы не должны…
Фриц положил трубку на аппарат.
— Что же мне с вами делать? Может быть, передать лейтенанту Яблочкину? Он, кажется, вас разыскивает… Вот пускай он и прячет вас у себя дома, а мне достанет еще хлопот с господином спортсменом. Не хватало мне нянчить сразу двоих — титана и карлика.
— Нет, нет, Яблочкину говорить тоже нельзя. Я только теперь это понял. Он человек военный, обязан доложить.
— А я, по вашему, человек, который не в своем уме: прятать мальчишку, находящегося во всемирном розыске. Может быть, вы хотя бы поговорите со своими родителями — ну, допустим, из Австралии? Это можно легко устроить.
— Как же я поговорю с таким голосом? Они сразу догадаются.
— О, это не проблема, — Фриц распахнул чемоданчик. — Вот этот маленький синтезатор, — он прикрепил к трубке своего мобильного телефона коробочку, — может делать любой голос. В вашем случае необходимо просто понизить частоты. Вот, смотрите, я выставляю прибор в положение «мужской бас», а теперь скажите что-нибудь.
— Раз, два, три, — сказал Петя и одновременно услышал в трубке свой нормальный голос. — Десять! Двадцать! Сто! Тысяча! Мама! Папа! Ура! Набирайте, набирайте скорее!
— Итак, юноша, не забывайте, что вы в Австралии: английская королева, доллар, кенгуру и все такое. Алло, фрау Елена? Сделайте мне звонок через Канберру… Мельбурн? Хорошо, пусть будет Мельбурн.
Диц положил трубку на стол:
— Можете говорить, коллега.
Петя вдруг, словно во сне, услышал голос мамы. Он бросился к дырочкам микрофона и закричал:
— Алло! Мама! Это я!..
— Петя! Петечка! Где же ты, сынок?!
— Я здесь! Я в этой… в Австралии!
— Что же ты там делаешь, Петечка?.. Сынок, мы тебя во сне видели, и я и папа.
— Мама, это не сон! Это было, было на самом деле!
— Петя, тебя похитили? Тебя пытают?
— Нет, нет, с чего ты взяла?! Я так, сам путешествую…
— Ты здоров? Тебя кормят?
— Да, мама, все хорошо, здесь тепло, кенгуру, бананы, английская королева…
— Что?.. Вот папа рвется, хочет с тобой поговорить…
Почувствовав легкое головокружение от этого крикливого и бессмысленного диалога, Фриц Диц вышел на балкон и закурил.
Внизу горел огнями Невский проспект. Огромное световое табло на Знаменской площади напоминало горожанам и приезжим туристам о том, что до открытия Тридцатых летних Олимпийских игр осталось 112 часов и 55 минут.
6
Утром следующего дня в кабинете генерала Потапова сидел начальник Секретного отдела майор Мракобесов. Он так много курил, что Потапов был вынужден то и дело подходить к открытому окну и, раздувая ноздри, вдыхать уличный воздух.
Мракобесов был в синеватой парадной форме, которая на нем не сидела и выглядела неряшливо; от него разило какими-то дешевыми дезодорантами и приторными помадками, лицо у него было одутловатое, не то жирное, не то вспотевшее.
Потапов сидел за своим столом в штатском костюме. На лице у него было кислое выражение.
— Кто же мог знать, что он вернется, — оправдывался Мракобесов, глубоко затягиваясь папиросой после каждой фразы. — Прошло три дня, а он уже снова здесь.
— Я тебе не про немца сейчас говорю, товарищ майор. — Где лейтенант Яблочкин?
— Яблочкин идет за объектом по следу маячка.
— А где он, объект?!
— Сюда вернулся, в Питер.
— А Яблочкин?..
— Идет по следу маячка.
— А маячок где?!
— Должен быть на объекте.
Потапов начал смотреть на Мракобесова такими глазами, что тот поспешил дополнить сказанное:
— Дело в том, что микросхема представляет из себя крошечную прозрачную чешуйку, которая цепляется за кожу такими усиками… будто врастает. Найти ее на себе или потерять даже в бане невозможно.
— А куда вы ему вообще ее засунули, если не секрет?
— К ушной раковине прилепил, изнутри.
— Как же вы умудрились в ухо к нему залезть?
Мракобесов залился краской и шепотом признался:
— При помощи языка, товарищ генерал, в процессе поцелуя.
Генерал заохал и встал около окна, а Мракобесов прикурил новую папиросу от предыдущей.
— И вам не стыдно такие маскарады устраивать, товарищ майор?
— Стыдно. Не для себя стараюсь, для отечества. Вы знаете.
— Может, он его ногтем как-нибудь сколупнул?..
— Нет, вряд ли, совершенно не за что зацепиться, уверяю вас.
— А если женщина… ну, тоже вроде вас…
— Нет, нет, даже взасос не оторвать, это исключено. Если только выбить сильным ударом.
— Так может быть, он успел где-нибудь подраться?
— Этого нельзя исключать, товарищ генерал.
Потапов сел за стол и включил вентилятор.
— Ладно, вопрос с Яблочкиным у нас завис. Пойдем дальше. Что с мальчиком?
— Мальчик звонил вчера из Австралии, болтал с родителями.
— Не факт, что он. Не факт, что из Австралии.
— Согласен.
— Освободите пепельницу, вы уже на ковер трясете.
Мракобесов поднялся и, не успел Потапов глазом моргнуть, вытряхнул пепельницу прямо за окно. Возмущенный Потапов открыл было рот, чтобы отчитать его как следует, но тут увидел, как вместо кучи окурков в разные стороны разлетаются бабочки-капустницы.
— Мальчишка здесь, — сказал Мракобесов, усаживаясь в кресло и прикуривая новую папиросу. — Он от немца звонил, из его номера.
— Что-что?…
— Интуиция, товарищ генерал.
Если бы Потапов услышал это слово от кого-нибудь другого, он бы в тот же день этого сотрудника из органов уволил. Но на Мракобесова он, как всегда, только посмотрел очень усталыми глазами.
— А голос?
— Пустил через синтезатор, мальчишка прячется от всех, не хочет огорчать родителей. А к немцу он попал случайно: камеры слежения в консульстве все зафиксировали. Он думал, что это Яблочкина кейс.
— Ладно, это проясняется. Что будем с Яблочкиным делать?
Мракобесов поднялся, стряхнул пепел с мундира, налил себе из графина полный стакан воды и шумно выпил.
— Надо пустить по его следу агента. Он в «автономном плавании», на связь не выйдет.
— А как и он пропадет?
Мракобесов разинул пасть, пшикнул внутрь освежителем, причмокнул, сел на место и поправил:
— Она.
— Что? — не понял генерал.
— Она, Мушкина, она пойдет. У нас по этому делу больше никто не в курсе. К тому же у нее роман с Яблочкиным. А любящая женщина на такое способна, что вам, товарищ генерал, и не снилось. Коня на ходу остановит, в горящую избу войдет.
— Мракобесов, вы снова толкаете меня на авантюру. Мушкина даже не милиционер, она еще курсант.
— Вам решать, — холодно произнес Мракобесов.
— Ну хорошо, пусть будет Мушкина, — болезненно скривился Потапов. — Проинструктируйте ее как следует после обеда.
— С удовольствием, товарищ генерал. К нам как нарочно сегодня поступили опытные образцы новейших маскировочных костюмов. На грани фантастики.
— Вы сами, товарищ майор… на грани фантастики. Еще что-нибудь?
— Этот красивый юноша, атлет. За ним необходимо наблюдение. Я мог бы войти в доверие и…
— Нет, не можете, хватит. От вашей оперативной деятельности позору не оберешься.
— Так ведь больше никто не в курсе.
— Ошибаетесь. Дети в курсе, мальчик и девочка, одноклассники Огонькова. Кстати. Сейчас все дети, которые остались в городе, обслуживают Олимпиаду: помогают приезжим спортсменам и туристам — достопримечательности и все прочее. С Дицем они уже виделись в консульстве, это и будет предлог, он ничего особенного не заподозрит.
— Вопрос деликатный.
— Ничего, я с их родителями сам поговорю и этот вопрос буду держать под личным контролем. Идите.
Мракобесов затушил папиросу, поднялся, отдал честь и вышел.
7
Первую половину дня Курт провел в бассейне, методично пересекая его от стенки до стенки по центральной дорожке. Фриц Диц сидел на трибунах, откинув голову и уронив на лицо газету. Потом они вернулись в номер, переоделись и спустились в ресторан обедать.
Диц заказывал себе то пирога, то борща, то пельменей, то икорочки под рюмочку водки; Курт ел мясо с кровью и сырые овощи. Когда Диц приступил к десерту, а его спутник начал пить маленькими глоточками витаминный коктейль, по виду и по вкусу похожий на озерную тину, возле их столика возникли две несерьезные физиономии.
— Господин Фриц Диц? — сказал мальчик.
Тотчас узнав обоих, Фриц улыбнулся и кивнул.
— Господин Курт Шикельгрубер? — сказала девочка.
Курт испуганно посмотрел на Дица.
— Здравствуйте, мы ваши шефы, — радостно объявили дети в один голос.
— Кто? — тихо сказал Курт по-немецки.
— О, не стоит волноваться, — заговорил с ним Диц. — Это только так говорится, на гангстерский манер. Шефами здесь называются дети, которые помогают приезжим спортсменам и болельщикам освоиться на новом месте: рассказывают о местных обычаях, оберегают от мошенников, показывают местные достопримечательности.
— А почему именно эти? Может быть, их подослали специально?
— Ну разумеется, их прислали специально, дорогой друг, ведь я с ними уже знаком. Это те самые смельчаки, которые оживили мумию и наделали переполоху в музее. Кстати, они совсем не знают немецкого.
Широко улыбаясь, Фриц придвинул к столику еще два стула. Поблагодарив, Маринка Корзинкина и Славик Подберезкин сели за стол.
— Со времени нашей последней встречи фройлян несомненно похорошела.
— Ну что вы, — смутилась Корзинкина. — Только три дня прошло…
— Молодой человек, — обратился Диц к Подберезкину, — я весьма рад нашей новой встрече.
Славик и немцы обменялись рукопожатиями.
— Кельнер! — подозвал Фриц официанта. — Принесите мороженого и крем-соды. Ассорти в большой вазе, воду в сифоне и два прибора.
Дети смущенно переглянулись. Маринка раскрыла записную книжечку и затараторила по писанному:
— Уважаемые господа, дорогие гости. Нами разработана специальная программа культурного досуга, рассчитанная на ваш полноценный отдых и расширение кругозора. Сегодня у нас Мариинский театр «Жизнь за царя», затем белые ночи — прогулка по набережным и катание на морском трамвайчике. Среда: Петергофские фонтаны, посещение дворца, подвижные игры в парке аттракционов…
— Хорошо, хорошо, гут, — Фриц захлопнул Маринкину книжечку. — Я сдаюсь, их бин капитулирен. Однако мой друг Курт решительно настроен собрать все золотые и серебряные медали на этих соревнованиях, а потому вряд ли он сможет участвовать в наших подвижных играх… Вы видите, у него уже начинается послеобеденный отдых.
Курт и вправду совершенно осоловел от обилия русской речи, бифштекса и витаминного коктейля. Глаза его то и дело закрывались сами собой.
— С вашего позволения я провожу его в номер, — подмигнул Диц.
— Хорошо, — согласилась Маринка, — мы подождем.
— Ауфвидерзеен, — важно произнес Курт, поднимаясь с места и срывая с себя салфетку. Диц проводил его, держа под руку и на ходу разъясняя смысл предшествовавшего разговора.
— Но вы обязаны быть постоянно возле меня, — возмутился Курт, — что еще за славянские дети и непредусмотренные поездки!
— Видите ли принц, здесь, в России, это самая обычная практика. Это называется радушие, гостеприимство и еще что-то в таком роде. Отказ вызовет ненужные толки, а также излишние внимание. Все ваши конкуренты носятся по концертным залам и театрам как угорелые, едва успев обсохнуть после тренировок.
— Хорошо, барон, вы меня убедили. Надеюсь, что ваша рекреационно-просветительская деятельность ни коим образом не повлияет на мой режим тренировок.
Уложив Курта в постель и плотно задвинув шторы, Фриц Диц вынул из чемоданчика табакерку и сунул ее в карман.
Славянские дети сидели за столом точно так, как их оставили здесь пять минут назад. С той разницей, что ваза с мороженым ассорти была пуста, а в сифоне пузырилось не более чем на два пальца от дна «крем-соды».
— Я не заставил вас ждать? — вежливо поинтересовался Фриц.
— Нет, спасибо, было очень вкусно, — поблагодарила Корзинкина.
— А почему ваш чемпион выступает от независимой сборной? — обратился Славик к Дицу. — Разве он не из Германии?
— Курт немец, это так, однако он родился в Южной Америке и еще ни разу в жизни не бывал на своей исторической родине.
Это была абсолютная правда.
— Послушайте, — Фриц вдруг пригнулся и заговорил шепотом.
— Да! — отозвались шепотом Славик и Маринка.
— Я восхищен вашей изобретательностью и фантазией!
— Правда?
— Этот луч, объемная проекция мумии, он до смерти перепугал воришек.
— Фантом-проектор, — уточнил Славин не без гордости.
— Уникальные кадры видеосъемки в экстремальных условиях…
— По правде говоря, не очень хорошо получилось, — призналась Маринка.
— Дротики, начиненные транквилизаторами…
— Там было довольно темно… — Славик предпочел бы не вспоминать свои позорные промахи.
— Мальчик-эльф, отключивший сигнализацию…
— Петя?.. — переглянулись Славик и Маринка и тут же прикусили языки: говорить с кем бы то ни было на эту тему, генерал Потапов им запретил. И уж совсем не следовало этого делать с иностранным гражданином, за которым они сами должны были наблюдать.
— А мы ничего такого не знаем, — ясные глаза Маринки Корзинкиной округлились.
— Ерунда какая-то, — Славик начал сердито расколупывать неровность на полированном столе.
Некоторое время Фриц с едва заметной улыбкой переводил взгляд с одного на другого, затем поставил на середину стола табакерку и откинул крышку.
Медленно привставая и одновременно вытягивая шеи, дети склонились над незнакомым предметом.
Серебряный ларчик был разделен перегородкой на два отделения: «спальню» из мягких лоскутков ткани и «ванную комнату» — с влажной губкой для умывания, полотенцем и ночным горшком, для которого немец приспособил обыкновенный наперсток.
На мягких лоскутках, закинув ногу на ногу, лежал Петя Огоньков и делал вид, что ему все на свете безразлично.
Внезапно ему прямо на лицо обрушился поток теплой воды.
— Петя… — всхлипнула Маринка и достала платочек.
Убиравший со стола официант тоже попытался заглянуть в коробочку, но Славик захлопнул крышку перед его носом и посмотрел на него укоризненно.
— Будете еще что-нибудь заказывать? — спросил официант.
— Оставьте счет, вы свободны, — распорядился немец.
8
Маринка Корзинкина приоткрыла крышку, и ее глаза снова сделались на мокром месте.
— Петя! Огоньков! Ты здесь? Как же ты здесь живешь! А наперсток зачем?..
Петя подскочил, словно ужаленный, и спрятал наперсток, который, по счастью, был пуст и вымыт. Затем он снова завалился на тряпки и, чтобы поскорее переменить тему, обратился к Славику:
— Ну что, Подберезкин, где же твои гуманоиды?
— А что, так и не появлялись? — рассеянно отвечал Славик. — А где ты сам был все эти дни?
— После расскажу.
Хлюпнув носом, Маринка виновато сказала:
— Петя, извини нас, что мы тебя тогда оставили в музее, мы очень испугались. Теперь ты, наверное, к родителям вернешься?
— Нет! — Петя решительно подскочил на месте, — Как я могу вернуться в таком виде! Хотите, чтобы они ума лишились?
— А что же делать?
— Я ведь объяснял уже, мне нужно выиграть у этих… ну, вы знаете… у недостатков.
— А какой уже счет? — поинтересовался Славик.
— По трем.
— Ну, вообще-то обнадеживает. На прошлой неделе «Зенит» проигрывал у «Спартака» три ноль, всухую, а на последних десяти минутах…
— Какой «Зенит»! — заорал Петя. — Я же вообще не знаю, во что они играют! Я для них просто… фишка!
Петя заплакал. Неожиданно ворох лоскутков, на котором он лежал, зашевелился и откуда-то из его недр выбрался, чихнул и отряхнулся маленький карточный джокер.
— Прошу прощения, — заявил он, — однако в данном случае я вынужден решительным образом вмешаться.
Джокер запрыгнул на край ларца и воскликнул с надрывом:
— И вы поверили гнусной клевете?! Поверили лживым искусственным слезам этого прожженного лицемера?! Он, видите ли фишка, им видите ли играют злые дяди и тети! А задумывались ли вы над тем, милостивые государи, кому приходится лить настоящие, горькие слезы, глядя на эту, с позволения сказать, игру?..
Опустив голову, шут порывисто разрыдался.
— А знаете ли вы…
Шут вскинул голову в порыве благородного негодования.
— Что он сам! сам! добровольно! вызвался участвовать в этом, я бы сказал, социально-психологическом эксперименте! И вы не смеете!
Шут замахал длинным пальцем перед петиным носом.
— Вы не смеете делать сцены из-за каких-нибудь трех-четырех туров, оставшихся до конца игры! Вы не посмеете сорвать игру на самом интересном!.. То есть, не игру, я хотел сказать, а это… социально-психологическое исследование, эксперимент. Так что подотрите немедленно ваши слезы, — джокер протянул Пете огромный белый платок в горох, но так и не дал, а сам громко высморкался в него и упрятал в манжет, — и следите за моим движением.
Взмахнув рукой, он выбросил вверх платок, и тот развернулся над столом парашютным куполом. На чистой белой ткани был изображен знак «№ 3».
— Подсказочка, — пискнул джокер и пропал вместе с платком.
Диц попросил официанта принести еще два сифона с крем-содой.
— Слушай, Огоньков, а на что это он сейчас намекнул? — сказал Славик Подберезкин.
— Не знаю.
— Может быть, третий кон?
— Нет, мы уже седьмой должны играть.
— Петя, а во что вы играете? — бухнула Маринка.
Фриц Диц что-то сосредоточенно писал на салфетке по-немецки. Отложив, наконец, ручку, он обратился к Пете:
— Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы, молодой человек.
Петя поднял голову.
— Итак, первое очко ты проиграл из-за того, что доверился колдунье.
— Да, только она оказалась ненастоящая.
— Это не важно. В следующем раунде ты пытался убить себя, подорвавшись на мине.
Петя молчал. Ему было стыдно и страшно.
— Третье очко они засчитали себе после того, как ты поселился в клетке с хомяком.
— А что я мог поделать, если меня заперли в этой комнате со всех сторон?
— Потом они пожалели, что потратили на такого лентяя кучу времени и вернули тебя к началу третьего тура. С этого времени ты, как бы это сказать, начал отыгрываться.
— Выходит так.
— Помешал воришкам украсть алмаз.
Петя кивнул.
— В деле о подглядывании присяжные тебя оправдали.
Петя кивнул.
— Потом, в чемоданчике, ты отказался от предложения карточного джокера и не променял благополучие родителей ради собственной выгоды.
— Было что-то такое.
— Таким образом, на данный момент сложился счет три три. Думаю, скоро произойдет событие, которое шут символизировал третьим номером. И теперь я уже понимаю, что это за номер.
— Ну и!.. — воскликнули разом все трое.
Немец щелкнул пальцами и помотал головой:
— Если скажу, игра потеряет смысл и прекратится.
— Тогда лучше не надо, — предупредил Петя.
— И все-таки, герр Питер, не откажетесь ли вы переговорить со мною пару слов наедине?
Маринка Корзинкина и Славик Подберезкин состроили физиономии и отошли в сторону.
Фриц Диц решил проверить истинность своей догадки, не сходя с места.
— Герр Питер, — начал он издалека, — вы знаете, что я отношусь к вам с симпатией, и только кратковременность нашего знакомства мешает мне прямо называть вас своим другом.
Петя недоверчиво прищурился:
— А мучить в концлагере и убивать тоже как друга будете?
— О, как это примитивно! Вы насмотрелись и наслушались пропаганды. Подискутируем на эту тему в другое время, если желаете. Сейчас о другом. Поскольку ваше местонахождение перестало быть секретом, пообещайте, что сохраните в тайне все то, что вы видели и слышали там… Там, где мы были еще вчера.
— Конечно, куда мне теперь деваться, ведь вы меня там не выдали своим.
— Дело не в этом, я не говорю об услуге за услугу, я только пытаюсь сохранить с вами добрые отношения.
Петя где-то читал, что даже в древности на период проведения Олимпийских игр прекращались войны.
— Хорошо, хорошо, я обещаю. До конца соревнований никому не скажу. А после будет видно.
— Простого обещания мало. Дело слишком серьезное. Поклянитесь.
— Хорошо, хорошо, клянусь, — отмахнулся Петя.
— Нет, не так, это не клятва. Ведь вы христианин? Перекреститесь как положено и поклянитесь именем своего Господа Бога.
Петя поднял руку, чтобы перекреститься и даже открыл рот, чтобы сказать все как положено, но тотчас опомнился. Такую клятву обратно уже не загонишь, и если какая-то досадная ерунда заставит его проговориться… Нет уж, лучше такими словами не бросаться.
— Знаете, — сказал Петя, — я так клясться не буду. От себя лично — это пожалуйста. А Господу Богу, надо полагать, и без меня других дел хватает.
Фриц Диц улыбнулся.
— Хорошо, я верю, — сказал он, — И знаешь, у меня сейчас есть такое ощущение, что свое четвертое очко ты уже имеешь.
Не успел Фриц договорить, как все вокруг заволокло розовым дымом…
9
Не успел Диц договорить, как все заволокло розовым дымом, а когда дым рассеялся, оказалось, что посетители ресторана и официанты сидят и лежат как придется, словно сраженные газовой атакой.
Сверху ударили прожектора, запахло магнием. Повсюду путались провода, громоздилась съемочная техника на штативах. И над всем этим гордо возвышались силуэты достоинств и недостатков. Они были раза в два больше обыкновенного.
Петя ничуть не смутился.
Славик и Маринка, чтобы не упасть, сели на стулья.
Фриц Диц надел и тут же выронил стеклышко монокля.
— Стоп! Стоп! Стоп! — требовательно захлопала в ладоши «Помпадур». С ее раскрасневшегося от злости лица сыпались катышки пудры.
— Кина не будет, товарищи, — заявил «Генсек».
Откуда-то вылезла жаба-ассистент и внезапно треснула хлопушкой со словом «ИГРА» у помпадурши перед самым носом. Та в испуге отпрянула и от столь поразительной наглости потеряла дар речи.
— А в чем, собственно, дело? — невинно поинтересовался коньяк, опустив газету «ВИДЫ НА УРОЖАЙ», за которой прятался, когда маркиза начинала скандалить.
— Обсуждать — нечего! — отчеканил молоток.
— Механик! — крикнул «д'Артаньян», и из проекционного окошечка высунулась голова крота в зеленых очках слепого. — А ну крути дальше, усы отрежу!..
— Стоять! — взвизгнула «Помпадур» и, шурша юбками, приблизилась вплотную к Дицу. — Это кто такой?! — указала она на немца пальцем сверху вниз. — Кто это такой, я вас спрашиваю?!
— Вы сами знаете, — нехотя отозвался коньяк, — Барон фон Диц, обаятельный злодей.
— Я вас не про амплуа его спрашиваю, — «Помпадур» сорвала голос и захрипела. — С этим как-нибудь без вас разберемся. Я вас спрашиваю: имеет он право вмешиваться в игру, или не имеет?!
Покручивая ус и ухмыляясь, «д'Артаньян» язвительно шепнул молотку:
— Она в него влюбилась…
И оба, закрываясь ладошками, захихикали.
Маркиза снова потеряла дар речи, но уже в следующую секунду, зажав в кулаке ручку стилета, рванулась к обидчику. Еще быстрее мушкетер выхватил шпагу и приставил острие к груди разъяренной дамы.
В бешенстве вращая глазами и раздувая ноздри, «Помпадур» была вынуждена остановиться. Желая сорвать злобу, она внезапно ударом стилета пригвоздила к полу ежа, деловито пересекавшего съемочную площадку с пачкой бумаг. Бумаги рассыпались, на одной из них мелькнул заголовок:
«КУЛИНАРНЫЕ СЕКРЕТЫ РУССКОЙ КУХНИ.
Сценарный план.»
Несчастное животное потом еще долго хрипело и сучило по полу лапками в предсмертной агонии.
Шумно и тяжело дыша, маркиза упала в кресло. Грудь ее вздымалась столь бурно, что казалось, корсет вот-вот треснет и разлетится.
Случившееся не могло оставить равнодушным гусака. Раздуваясь от праведного гнева и желая немедленно вступиться за честь дамы, он выхватил из-за пояса скорострельный «узи» и, нацелившись в голову мушкетера, выпустил одной сумасшедшей очередью всю обойму.
Но тут выказал проворство молоток: раньше, чем пули могли бы ударить в цель, он отбил все до единой своей стальной ударной поверхностью. Сотня сплющенных кусков свинца рикошетом разлетелись по павильону, расколотив аппаратуру и покалечив некоторых из присутствующих. Печка дала множество трещин, задымила и перекособочилась, студень бесследно утек, а сам виновник погрома упал на пол с перебитым горлом.
— Вернуть…. - прохрипел он, истекая кровью. — Вернуть…
В следующее мгновение все закрутилось в обратном порядке: персонажи заняли свои места, пули пчелиным роем залетели обратно в «узи», «д'Артаньян» и маркиза спрятали свое оружие, ежик с бумагами попятился назад.
Некоторое время все сидели тихо. Затем «Сократ» шагнул к гусаку, распахнул ему мундирчик, вынул из-за пояса «узи», разломал о колено и запихал обломки ему в лосины.
Гусак раскрыл было клюв, но «Сократ» наподдал ему снизу такую саечку, что клюв захлопнулся со звуком упавшего с антресолей чемодана.
Жаба-ассистент вышла на площадку и треснула хлопушкой с надписью «ДУБЛЬ 2».
Слово взял «Генсек».
— Я вот что хочу сказать, товарищи. Нам никакой самодеятельности не нужно. Кино будем крутить согласно утвержденному худсоветом сценарию. Так что прошу по всем спорным вопросам свериться с текстом на предмет соответствия…
— Нет никакого сценария! — рявкнула на него «Помпадур». — Есть правила. А по правилам подсказывать и подыгрывать нельзя! И уберите, в конце концов, с площадки посторонних.
Славик и Маринка испуганно переглянулись.
— Ай эм сорри!
Откуда-то сверху на штативе со съемочной установкой спустился карточный джокер. Развернув на затылок бейсболку, какие обычно любят надевать кинооператоры, он спрыгнул на пол и присоединился к разговору.
— Ай эм сорри, мадам! Здесь нет посторонних. Здесь вообще одни только главные действующие лица. Или мадам уже давно не следит за ходом сюжета?
— Не надо умничать, вы понимаете, о чем я говорю. Мы не должны обсуждать наши дела в присутствии героев, статистов или кого бы там, черт вас побери, ни было.
— Полегче на поворотах. О чем вы говорите? Здесь все свои люди, они уже имели удовольствие вас видеть. Дело совсем не в этом. Вы, мадам, утверждаете, что седьмое очко было разыграно не по правилам. Приведите ваши аргументы.
Сложенным веером «Помпадур» ткнула в сторону Дица:
— Он знал.
— Он знал, потому что догадался, — уточнил джокер. — Так что с того?
— Он подыграл.
— Каким образом?
— Он подмигнул.
— Что-что?..
— А если не подмигнул, то еще как-нибудь.
Фриц Диц повернулся к «Помпадур» и вставил монокль.
Та немедленно отреагировала:
— Не надо на меня так смотреть, красавчик. Не люблю шибко умных, с ними одна морока, легче самой себя удовлетворить. Кто рассказал ему об условиях? Кто у нас тут любит больше всех пакостить?
— А в чем дело, товарищи? — неожиданно откликнулся «Генсек». -Согласно утвержденному регламенту, все вышеобозначенное время я находился…
Джокер вынул из-за пазухи пергамент и стал читать:
— …Если же одно из действующих лиц, а равно и несколько, сами догадались об условиях игры без чьей либо подсказки, действие не прерывается и правила не меняются.
«Помпадур» махнула не него сложенным веером, отвернулась и стала усердно пудриться, распустив вокруг себя приторное облако. Гусак расчихался и отодвинулся.
— Забудем этот нелепый инцидент и продолжим игру, — предложил джокер. — Господин Диц, я приношу вам извинения за вздорные и необоснованные предположения одного из… одного из членов нашего клуба.
Маркиза презрительно фыркнула.
Диц чуть заметно вежливо кивнул, при этом его монокль снова вывалился и повис на шнурке.
Внезапно запыхтела и заволновалась печка:
— Э, погодьте, погодьте расходиться! Мальчонка-то сейчас где живет? Ась? То-то и оно, в табакерке. Вас бы всех в табакерку засадить. Надо-ть ему что-то удобнее устроить, все-таки живая душа, не игрушка…
Джокер отреагировал моментально:
— Улучшение жилищных условий не возбраняется, если таковое не повлияет на расстановку сил в последующем туре игры.
Хлопнув в ладоши, он выкрикнул:
— Седьмая сцена снята, все свободны!
Прожектора погасли, на мгновение стало темно.
Как только дневной свет вновь осветил ресторанный зал, а посетители и официанты начали «отмирать», Славик, Маринка и немец склонились над табакеркой. Теперь ее убранство не было похоже на временное убежище с лежанкой из тряпок и ночным горшком. Это были хоромы. На месте лежанки стояла гидрокровать с терморегулятором, а позорный наперсток заменил многофункциональный биотуалет с запасом одноразовых вставок. Напрягая зрение, в табакерке можно было разглядеть:
— мягкую обивку по стенам;
— электрическое освещение где только можно;
— компактную помывочную кабину;
— компьютер, аудио, домашний кинотеатр;
— забитый припасами холодильник;
— кондиционер;
— прочее несущественное во множестве.
Славик тихонько присвистнул, а Маринка прошептала:
— Так бы и я согласилась…
Сам Петя Огоньков уже стоял с пультом в руках и нажимал кнопки, а вещи его слушались. Подняв глаза, он сказал:
— Ладно, несите в номер, чего уставились.
— Петя, а где наперсток? — не удержалась Маринка.
Проигнорировав шпильку, Петя завалился на гидрокровать, закинул ногу на ногу и раскрыл объемистое руководство, озаглавленное: «Жилище компактное повышенной комфортности. Инструкция по эксплуатации».
10
Бережно держа в руках табакерку, дети направились к лифту. Фриц отдал им ключи от номера и сказал, что задержится. Едва двери лифта захлопнулись, он вернулся и взбежал на второй ярус ресторана. Тот, кого он искал, торопливо шел к противоположному выходу.
Это был худой, очень сутулый человек в черном плаще и черной шляпе. Нижнюю часть лица он скрывал, прижимая к губам носовой платок, верхнюю оттеняли широкие поля шляпы, глаза прятались за круглыми стеклами черных очков. Сосульки редких седых волос доставали ему до плеч.
— Карл! — негромко окликнул его Фриц Диц.
Незнакомец рефлекторно повел сгорбленными плечами, но не обернулся, а наоборот ускорил шаг. Добежав по коридору до пожарной лестницы, он вдруг носом к носу столкнулся со своим преследователем.
— Карл, — повторил Диц, — какая неожиданная встреча! Вот уж верно говорят, что мир тесен. С чего это ты так запыхался? Вид у тебя еще противнее, чем обычно. Может, стоит уладить какие-то неприятности?
— Не надо ничего улаживать, господин барон, — с неприязнью проговорил черный человек, вытирая лицо платком. — Вы сами одна большая ходячая неприятность. Уж лучше держитесь от меня подальше.
— Зачем же вы следили за мной? Кажется, вы у нас специалист по внутренним дознаниям, господин соглядатай.
— Внутренние дознания, господин барон, тоже бывают разного рода. Поговорим начистоту, если уж так сложилось. Хотя, согласно предписанной мне инструкции, я должен встретиться с вами не раньше завтрашнего утра.
— Чтобы до того времени следить за мной?
— Это уж как вам угодно, господин барон, я только выполняю приказание фюрера.
— Хорошо, пройдемте в зал, здесь на нас обращают внимание.
Вернувшись в ресторан, они уселись за столиком второго яруса и заказали кофе.
— Отличный обзор, — заметил Фриц.
— Как же вы меня увидели снизу, сидя ко мне спиной?
— Увидел вас в крышке табакерки. Я вообще имею привычку видеть всегда и все вокруг себя. Так что же вам поручил фюрер?
Карл склонился над столом и понизил голос:
— Экселенц желает, чтобы вы отдали ему того мальчика, гомункулуса, которого вы прячете в табакерке.
Фриц внешне оставался невозмутим, однако в голове у него происходила лихорадочная работа. Через две секунды решение было принято.
— Нет никакого мальчика, с чего вы взяли, — сказал он холодно.
— Не отпирайтесь, я сам его видел.
— Кто вам поверит.
— У меня есть доказательства, фотоснимки.
— Не сомневаюсь, что вы засняли с этой удобной позиции три десятка отличных кадров. Их можно сколь угодно увеличивать и разглядеть любые детали. Однако дело в том, милейший господин Ангелриппер, что это была всего-навсего детская игра, фантом-проекция. Можно видеть, но нельзя осязать. Вы напрасно старались.
— Но тогда, в ставке фюрера, на дне бассейна я видел не проекцию.
— Стало быть, вы, как обычно, подглядывали и подслушивали, господин мерзавец?
— Не пытайтесь меня провоцировать, дуэли не будет, я выполняю личное поручение фюрера. А подглядывать и подслушивать — это моя работа, если вам угодно. И пока еще фюрер доволен моей службой.
Глаза Фрица метнули молнии.
— Если вы еще раз, — проговорил он спокойно, — в разговоре с мной сошлетесь на вашу мнимую близость к фюреру, я попрошу его утопить вас в том самом бассейне, в котором живут ваши болезненные галлюцинации, Карл Ангелриппер.
Это была вполне реальная угроза. Карл сбавил тон и заторопился.
— Как бы там ни было, я должен выполнить приказ.
— Хорошо, выкладывайте, что у вас.
— Мною уже установлено, что мальчик существует. Нашим специалистам не составит труда доказать, что на фотографиях живое существо, а не проекция. Согласно следующему пункту я должен встретиться с вами и настоятельно просить вас от имени фюрера (Карл осекся и испуганно взглянул на Дица) просить вас передать существо мне в руки. В случае отказа, я должен передать господину барону этот билет на субботний одиннадцатичасовой рейс для последующей личной встречи с фюрером.
Это уже было серьезно. Фриц понимал, что не сможет обмануть Гитлера при личной встрече. Пытаясь скрыть некоторое замешательство, он улыбнулся:
— Похоже на черную метку, Карл, что-то в пиратском духе…
— Это как вам угодно, господин барон. У вас три дня на размышление, включая сегодняшний. Кстати, я вынужден рапортовать фюреру, что вы работаете здесь из рук вон плохо: большую часть времени Курт находится без присмотра, в то время как вы сентиментальничаете с парочкой малолетних славянских дегенератов. Настоятельно советую вам, барон, еще раз хорошенько все обдумать.
Карл хотел подняться, чтобы уйти, но Диц сделал знак, будто хочет сказать что-то ему на ухо. Карл настороженно замер, Диц склонился над ним, и неожиданно надавил на точку его лица где-то возле правого глаза. Карл замер, превратившись в восковую куклу. Фриц вынул у него из кармана фотоаппарат, стер запись, положил обратно и снова надавил пальцем на точку возле глаза.
Карл пошевелился, и Фриц тут же шепнул ему на ухо:
— Но ведь признайся мне, Карл, что ты совершенно не умеешь фотографировать. Я просто уверен, что у тебя ничего не получилось.
Карл нащупал в своем кармане фотоаппарат и, глядя в спину удаляющемуся барону фон Дицу, прошептал:
— Клянусь копытами дьявола, тебе недолго осталось ходить в любимчиках. Русский вот-вот заговорит, и тогда фюрер поймет, что ты его обманывал. А фюрер очень не любит, когда его обманывают… Особенно когда это делают люди, которым он доверял.