ПРИЗРАКИ ПЕЩЕРНОГО ГОРОДА
1
В то время, когда Фриц Диц, сопровождавший Курта, летел по направлению Санкт-Петербурга, лейтенант Яблочкин, двигавшийся за ним по сигналу маячка, еще только приближался к подножию Кордильер. Конечно, он не знал о существовании пещерного города, не знал и о камерах наблюдения, расположенных на самых дальних подступах к контрольному участку. А потому, едва он ступил на каменистую тропу, взвод охраны СС уже был поднят по тревоге.
К моменту появления Яблочкина на площадке перед главным входом в колонию Пятого Рейха, кусок скалы был сдвинут словно в сказке «Тысячи и одной ночи», а железная дверь гостеприимно распахнута. Со всех сторон из-за камней появились вооруженные люди в фашистской форме времен второй мировой войны, послышалась рычание собак, раздался грубый, знакомый по кинофильмам оклик «хенде хох!».
Яблочкин, хотя и не понимал немецкого, поднял руки.
Его обыскали. Лазутчик был одет по-походному: шорты, рубашка и пробковая шляпа. На ногах горные шнурованные ботинки, за спиной рюкзак. В карманах обнаружили немного денег, расческу, компас, ручку, блокнот с безобидными путевыми заметками и перочинный ножик, раскладывающийся на двенадцать предметов, включая ложку и вилку.
В рюкзаке нашлись консервы, сухари, вода, байковое одеяло и купленная в магазине карта местности.
Яблочкина толкнули в спину, он оказался в тускло освещенном тамбуре. Потом был долгий спуск в скоростном лифте, коридоры с темным скрипящим паркетом и часовыми на каждом повороте. Потом была лестница вниз и сырой подвал. Руки пленного пристегнули к свисающим с потолка железным цепям, с ног сорвали ботинки и носки. Лязгнули дверные запоры, и свет погас.
Минули сутки. Как только Яблочкин терял сознание и повисал на цепях, его начинало бить током. С криком боли он находил опору — обитую железом воронку со сливным отверстием — вес его тела отпускал электрический контакт, и боль отступала.
По прошествии полутора суток он перестал что-либо чувствовать и понимать, борьба за жизнь прекратилась.
Когда лампочка, вмонтированная в рабочий стол начальника Отдела внутренних дознаний, стала гореть непрерывно, Карл Ангелриппер отключил ток от цепей пыточного подвала.
— Шульц! — вызвал он своего подручного. — Иди в подвал, отстегни русского.
— Приготовить инструменты, господин старший надзиратель?
— Пока не надо. Дай ему чашку сладкого чая. Я задам ему несколько предварительных вопросов.
Закончив с делами, Карл поднялся из-за стола, погасил настольную лампу и не спеша, заложив руки за спину, двинулся по коридору. Завидев его издалека, часовые вытягивались по струнке; прочие обитатели колонии, включая высшие армейские чины, старались вообще никогда не попадаться ему на глаза.
Гитлер в шутку называл этого человека Великим Инквизитором. И действительно, Карл внешне напоминал монаха капуцина: темно-коричневая ряса до самого пола, подпоясанная веревкой, и капюшон, закрывавший половину лица.
На каждого колониста в возрасте от семи лет у него была заведена отдельная папка, в которую заносилось все, что касалось личности человека: его привычки, слабости, сомнительные высказывания.
Сам Карл Ангелриппер был человеком низкого происхождения, к тому же в его венах текла кровь очень сомнительного происхождения, что особенно выдавал его длинный крючковатый нос. Фюрер мирился с этим несоответствием, отдавая должное добросовестности и рвению этого фанатично преданного делу товарища.
С тех пор, как Гитлер появился в колонии, Карл начал при встречах с ним неимоверно сутулиться, подгибая под рясой колени и вжимая голову в плечи, чтобы крошечный фюрер испытывал меньшую неловкость и казался больше. Такое раболепство стоило ему потери правильной осанки: из высокого и стройного молодого человека с годами он превратился в сгорбленного старика.
Теперь его не боялись только сам фюрер, Курт и фаворит Гитлера барон фон Диц. Последнего Карл ненавидел, потому что мучительно завидовал его успехам, его благородному происхождению и физическому совершенству. Но в последние дни Фриц совершил два серьезных промаха: он утаил от фюрера существование мальчика-гомункулуса и затем привел за собой в колонию «хвоста» — русского шпиона с вмонтированным в компас пеленгатором. При помощи этого приборчика Карл быстро обнаружил и сам жучок — бесцветная чешуйка с микросхемой была выбита из ушной раковины Фрица на ринге спортивного зала.
И прежде, чем пойти со всем этим к фюреру, Карл хотел допросить русского.
Яблочкин почувствовал укол на сгибе локтя и пришел в сознание. Теперь его ноги и руки были пристегнуты скобами к железному пыточному стулу. Кто-то мордатый, в грязном больничном халате поверх формы, поднес к его губам кружку. Обжигаясь и обливаясь, Яблочкин выпил чай и одновременно ощутил, как чувства и память опять возвращаются к нему.
Отворилась дверь, и по каменным ступеням в подвал сошел сгорбленный монах с надвинутым на лицо капюшоном, из-под которого торчал крючковатый нос. Монах приблизился вплотную и, наклонившись, заглянул Яблочкину в лицо.
— Он может говорить? — произнес он по-немецки.
Здоровяк в медицинском халате пожал плечами.
— Вы можете говорить?
Сидящий за столом в углу переводчик начал переводить с сильным акцентом.
— Что вам нужно? — едва ворочая языком, проговорил Яблочкин.
— Гут, — кивнул Карл и присел на табуретку, заботливо подставленную ему детиной. — Вас зовут Алексей Дмитриевич Яблочкин?
— Да.
— Ваше звание и должность.
— Лейтенант милиции.
— Как вы сюда попали?
— У меня отпуск, я путешествую.
— Ах, так вы турист? Вас арестовали по ошибке, какая нелепость. Кстати, знаете, почему вам не стали завязывать глаза, когда вели сюда?
— Догадываюсь.
— Это хорошо. Я не хочу, чтобы в дальнейшем у вас возникали какие-либо иллюзии в отношении вашей дальнейшей участи. От ваших показаний зависит только жизнь и здоровье ваших близких, оставшихся в Санкт-Петербурге.
Яблочкин поднял глаза и задергался.
— Браво, браво. Шульц, отстегните его.
Едва только руки и ноги его освободились, Яблочкин потянулся вперед, чтобы задушить этого гадкого человека, но сразу завалился на бок и бессильно рухнул на каменный пол.
— Пристегните его, Шульц, а не то он раскроит себе череп. В сущности, у меня к вам только два вопроса, Алексей Дмитриевич. Первый: как давно завербован русскими оберштурмфюрер Диц? Второй: происхождение и назначение мальчика-гомункулуса. Если вы подробно и, самое главное, правдиво ответите на оба вопроса, то умрете быстро и безболезненно, а вашим родным и близким не будет причинено ни малейшего вреда. Итак, решайте, у вас одна минута.
— Где я и кто вы? — с усилием выговорил Яблочкин.
— Ответите на мои вопросы, и я, даю вам слово, отвечу на ваши.
— Хорошо, я скажу. Этот Фриц Диц работает у нас четвертый месяц. Он дал мне пеленгатор, чтобы я шел за ним и поставил здесь бомбу. Про мальчика я ничего не знаю, мне еще мало доверяют.
— Где же эта бомба?
— Ее доставят как только я выйду на связь.
Карл вздохнул и поднялся с табуретки.
— Шульц.
— Да, хозяин?
— Пусть повисит еще сутки, затем дай ему отдохнуть, покорми хорошенько и приступай к допросам.
— С инструментом? — радостно откликнулся Шульц.
— По полной программе. Но если по возвращению я застану здесь труп, ты сам сядешь в это кресло.
— Так вы уезжаете, хозяин?
— Полагаю, что фюрер распорядится именно так. Хайль Гитлер.
— Хайль Гитлер!! — подскочив, рявкнули разом Шульц и переводчик.
2
Адольф Гитлер сидел за своим письменным столом и предавался невеселым подсчетам. Цифры этой арифметики были давно вызубрены им наизусть, и знакомые величины выскакивали словно выкрики лесной кукушки. Даже при уменьшении его теперешней массы тела еще на десять процентов, он никак не дотягивал до нового урожая травки молодушки.
Зная ответ заранее, Адольф по привычке снял трубку:
— Лаборатория? Есть что-нибудь? Так И по заморозке? Очень плохо. К концу недели подробный отчет.
Вот уже несколько лет, отложив все дела, лаборатория работала только по трем направлениям:
— поиск химической замены травке молодушке;
— поиск эффективного средства для уменьшения массы фюрера до 18 кг;
— поиск способа глубокой заморозки фюрера до получения новой партии таблеток.
К сожалению, результаты не обнадеживали. Химический аналог вещества не получался, способа уменьшения веса фюрера до веса раскормленного домашнего кота не находили, а замороженный на прошлой неделе очередной кролик издох, успев только дернуть лапкой.
Итак, зловредная кукушка выкрикивала ему все те же роковые цифры: 14 вместо 31-го. Каких-нибудь семнадцати лет (а ему уже было 123!) не хватало величайшему из людей до полного и окончательного бессмертия.
В дверь тихонько постучали.
— Кто там? Ах, это ты, Карл Ну, что, какие дела, какие настроения в моем маленьком королевстве?
— Я вижу, мой фюрер чем-то опечален. Я боюсь опечалить его еще больше.
— Ах, Карл, если бы ты знал мою печаль, ты не высказывал бы столь глупые и мелочные опасения. Говори, говори что хочешь, мой преданный друг.
— Я хочу сказать, экселенц, что уважаемый мною человек, офицер и дворянин, возможно, не всегда бывает с вами до конца откровенен.
Адольф привык к мелким доносам со стороны главного дознавателя, а потому не относился к ним достаточно серьезно. Времена заговоров и покушений остались где-то в середине прошлого века. То, что Карл ненавидел его фаворита, было слишком хорошо известно. Однако других развлечений не предвиделось и Адольф, зевнув, устроился в кресле поудобнее.
— Что ж, говори, говори, мой преданный друг.
— Экселенц, вы знаете, я не имею допуска к секретным заданиям внешней разведки, которые выполняет по вашему поручению барон фон Диц.
— Что ж, я уверяю тебя, он выполняет их с блеском и изяществом.
Тысячи ядовитых иголочек впились в лицо и в сердце завистника, он опустил голову.
— Так что же, Карл?
— Я хочу спросить: не поручал ли экселенц фон Дицу что-либо связанное с мальчиком-гомункулусом, возможно, тайно выведенным в лабораториях какой-нибудь из технически высокоразвитых стран?
— Гомункулус? Да разве они существуют? Я полагал, что это выдумки средневековых алхимиков Разве можно на самом деле вывести человека в пробирке? Он большой или маленький?
— Не больше мизинца.
— Неужели! Диц раздобыл такого крошечного человечка? Наверное, он хотел позабавить меня, однако я столь внезапно отправил его и Курта в Петербург Погоди, погоди — Гитлера внезапно поразила одна мысль. — А что если этот мальчик не выведен из пробирки, что если его уменьшили до размеров гомункулуса?..
Возможность уменьшить тело в двадцать или более раз решила бы его проблему раз и навсегда. Предположение заставило Гитлера вскочить и забегать взад-вперед по «сцене».
— А ты, Карл, скажи, что ты думаешь по этому поводу?
Старший дознаватель молчал, скромно опустив голову.
— Карл!
— Да, экселенц?
— Немедленно поезжайте к нему и проясните это дело.
— Как прикажете, экселенц.
— Убедитесь, что гомункулус существует.
— Да, мой фюрер.
— Привезите его мне.
— Да, мой фюрер.
— Если барон откажется вам его отдать, пусть приезжает, а вы оставайтесь с Куртом.
— А если барон вообще будет отрицать существование мальчика?
— Проследите за ним и сообщите мне о результатах ваших наблюдений. Так или иначе, в субботу Фриц должен быть здесь. Дело гораздо серьезней, чем вы думаете.
— Я вылетаю немедленно. — Карл поклонился и, не разгибаясь, начал пятиться к дверям.
— Имейте ввиду! — крикнул Гитлер ему вдогонку. — Если гомункулус окажется плодом вашего мстительного воображения, то я прикажу Дицу высечь вас на глазах у всего Пятого Рейха!
Карл замер на мгновение, побледнел как смерть, повернулся и торопливо вышел.
3
Комфортно устроившись в своем новом жилище, Петя впервые за последнее время смог полноценно отдохнуть и расслабиться. Он валялся как хотел на своей терморегулиющейся гидрокровати, он почитывал крошечные книжечки, странным образом подобранные на полке по его вкусу, он слушал радио, смотрел телевизор, ел и пил все, что хотел, из холодильника.
Когда все надоедало, он гасил свет и нажатием кнопочки на пульте раздвигал ставни многочисленных окон, получая естественное освещение и полный обзор во все стороны, вверх и вниз. Табакерка плавно покачивалась у лобового стекла взятого напрокат автомобиля, за рулем которого сидел Фриц Диц. На заднем сидении чесали языки Маринка Корзинкина и Славик Подберезкин.
Экскурсанты побывали в Пушкине, Павловске, Петродворце, Выборге и Кронштадте. В Петербурге из-за массового наплыва туристов было не продохнуть и не протолкнуться, поэтому загородные поездки давали возможность совмещать приятное с полезным.
Курт придерживался строгого режима тренировок, приема пищи и сна. Это был не человек и даже не спортсмен, а хорошо смазанный, отлаженный новенький механизм. Все, кто видел его на тренировках, не сомневались, что он возьмет добрую половину золотых олимпийских медалей.
Прибывший в город Карл Ангелриппер и пытавшийся было выступить в роли его няньки, охранника или даже слуги, был вынужден отступиться, так как Курт при виде его физиономии начинал молча натягивать боксерские перчатки. Карл пытался тайно следить, но его никуда не пускали без аккредитации, и ему не оставалось ничего другого, как тупо сидеть в своем номере, и ожидать новых указаний из центра.
В своем первом шифрованном донесении Карл доводил до сведения фюрера, что сделанные им фотографии мальчика-гомункулуса были непостижимым образом уничтожены. Он также обращал внимание фюрера на то, что барон фон Диц не уделяет ни малейшего внимания сиятельному наследнику, предпочитая общество малолетних славянских дегенератов.
Желая во что бы то ни стало раздобыть новые доказательства существования чудо-мальчика, Карл проник в номер своего недруга и, вооружившись лупой, обшарил помещение сантиметр за сантиметром. Он ничего не обнаружил, зато на выходе был подхвачен под руки двумя дюжими охранниками и препровожден в местный пикет. Сначала его долго и неприлично обыскивали, а потом составляли протокол.
Вернувшийся вечером Фриц Диц повел себя благородно, и делу не дали хода.
Ночью Карла мучила бессонница, и он, для поправки нервов, рюмку за рюмкой выпил целую бутылку шнапса. А утром, когда он разохотился открыть еще одну, в дверь нерешительно постучали.
— Херайн! — откликнулся Карл, полагая, что это прислуга.
Однако в номер вошла не прислуга, а незнакомая плотная дама с портфелем.
— О, пардон, — смутилась она. — Я ошиблась номером.
С этими словами дама хотела выйти, однако в дверях обернулась и, пристально посмотрев на Карла, сказала по-немецки:
— Тысяча извинений, это не вы вчера сидели за одним столиком с моим знакомым кажется, его зовут барон фон Диц. Неделю назад мы познакомились в мексиканском консульстве. Там был такой милый, шикарный прием.
Карл закашлялся в нерешительности, однако глаза его выдали интерес к незнакомке. Мгновенно уловив этот интерес, а также витающий в воздухе запах шнапса, дама сменила тактику и перестала церемониться.
— Лебединская, Елена Мироновна, — протянув руку вперед, она шагнула к кровати.
Карл высвободил свою из-под одеяла и подержал четыре унизанных кольцами толстеньких пальца. На него, в свою очередь, резко пахнуло сладким и терпким, и этот запах подействовал на него ошеломляюще. Вот уже пятнадцать лет, после смерти жены, Карл подавлял свое влечение к женщинам, считая его блажью и пустой похотью.
— Хотите спустимся в ресторан и вместе позавтракаем? — предложила дама без обиняков.
Карл не сводил глаз с незнакомки, приходя во все большее восхищение от ее крепкого телосложения, мужеподобных черт лица и делового стиля в одежде. Ему не нравились субтильные барышни, ухаживания и поцелуи, его сексуальные предпочтения с годами затворничества приобрели более радикальный и чем-то более изысканный подтекст.
Впервые за много лет Карл оказался наедине с женщиной — можно сказать, с женщиной своей мечты — и настолько близко, что ощущал ее, чувствовал ее запах.
Собравшись духом, он проговорил:
— Простите мою смелость, фроляйн, вы не будете возражать, если я сделаю заказ прямо в номер?
— Не надо делать заказ, — дама коснулась пальцами щеки старшего дознавателя. — Если хотите, я выпью немного с вами за компанию Ну, что же вы все еще лежите? Вы не одеты? Я врач, меня не нужно стесняться.
Пятнадцать минут спустя Карл и Елена Мироновна выпили на брудершафт и поцеловались. Дама прикусила нижнюю губу партнера и не отпускала до тех пор, пока он не застонал. Но в этом стоне слышалась не боль, а радостное блаженство.
— Этот ваш друг, Фриц Диц, — Елена Мироновна вытерла губы салфеткой, — он совсем не в моем вкусе. Надеюсь, вы не вообразили, что у меня с ним что-то было? Таким красавчикам более уместно бегать за школьницами в лагерях бойскаутов.
— Но вы, вы очень в моем вкусе, — пролепетал Карл, не сводя с нее глаз.
— Да?.. Признаюсь, и в вас я сразу увидела нечто такое призывное. Мне кажется, что вы знаете толк в настоящих чувственных играх, дающих выход страстям Вы меня понимаете?
— Я думаю я надеюсь, что правильно вас понимаю. Что у вас в портфеле?
Елена Мироновна щелкнула замками и слегка растворила темную пасть скрипучего портфеля. Просунула туда руку и, не сводя глаз с собеседника, показала краешек черной кожаной плети. Сердце Карла зашлось в радостном предвкушении давно вожделенного и запретного плода.
— Да! Да! — прошептал он. — Я хочу этого, хочу…
Мы не беремся описывать дальнейшее, не исключая вероятности, что книга попадет в руки детей или взрослых, опасающихся за чистоту своей нравственности. Заметим только, что в течение последующих суток, пролетевших для обоих партнеров как одна минута, Елена Мироновна была затянута в сбрую черного кожаного белья, и на лице у нее была полумаска. Карл стоял на четвереньках или ползал у нее в ногах совершенно голый, если не считать собачьего ошейника и больно защемленных бельевых прищепок на его дряблых сосках.
Изображение происходящего в номере безобразия передавал куда следует маленький объективчик, запрятанный в замке скрипучего портфеля Елены Мироновны. Работавший за своим столом генерал Потапов время от времени выводил изображение на свой компьютер, стонал, хватался за голову, лицо его перекашивало словно от зубной боли:
— Что они делают, боже мой, что они делают.
А если в эту минуту в кабинет кто-нибудь стучал, Потапов испуганно выкрикивал:
— Нет! Нельзя! Нельзя!..
4
Шульцу, числившемуся в колонии экзекутором, но реально выполнявшему обязанности палача, приснилось, что его пленник сбежал. Он вздрогнул и проснулся. Перед отъездом Карл велел снять русского с цепей и работать с ним на пыточном стуле. Спрашивать о каком-то мальчике-гомункулусе и как в этом деле замешан барон фон Диц.
Спрашивать так спрашивать, вникать не его дело. И это было вчера вечером Стало быть, он отцепил русского, пристегнул к стулу и отправился к себе в каморку за инструментами. Буквально на ходу он решил подкрепиться стаканчиком шнапса и кружочком кровяной колбасы он выпил стаканчик, налил другой, третий и вот уже утро!
Впопыхах Шульц вскочил на ноги, схватил за ручку приготовленный еще вчера футляр трам-тарарам! — футляр-то оказался не заперт; все его инструменты — ножнички, пилки, скальпели, щипчики, иглы, зажимы — все загремело на пол.
Поерзав на животе и собрав инструменты, экзекутор застучал каблуками по лестнице, ведущей в подвал.
Пленный был на месте. Он смотрел устало, но вполне осмысленно. По оплошности мерзавец проспал на стуле всю ночь как у себя дома. Впрочем, подумал палач, это к лучшему: осознанная боль куда чувствительней, первый ожог или надрез болезненней, чем последний. Наверное, даже стоило бы покормить его но нет, еще чего доброго заблюет все вокруг себя.
Бросая на русского игривые взгляды исподлобья, Шульц раскрыл металлический футляр, натянул на руки резиновые перчатки, нацепил на шею и подвязал сзади кожаный фартук, разложил на столике сверкающие инструменты. Затем, в раздумье пошевелив пальцами, выбрал набор стальных иголок. Для начала он загонит эти иголки русскому под ногти.
Палач наклонился и туго прикрутил левый мизинец Яблочкина к подлокотнику. Вот так, не спеша, один за другим, по одному пальчику — десять маленьких радостей. Потом глоток шнапса и кружочек кровяной колбасы. Потом он вызовет переводчика и начнет допрашивать по-настоящему. Зажав первую иглу в плоскогубцах, он наклонился и, сглатывая слюну, нацелил дрожащий ее кончик в шелку — туда, где сращиваются ноготь и плоть. И тут вдруг…
И тут на голову ему непонятно откуда обрушился железный футляр.
Раздался глухой звон, и Шульц на минуту потерял сознание.
Когда он очнулся, пленник сидел за столом переводчика, а он сам был пристегнут к пыточному креслу. При этом он не сидел в кресле, а стоял к нему лицом, согнувшись в три погибели.
Дальше начало происходить совсем уж непостижимое: самый тонкий и острый из его скальпелей вспорхнул со столика и, покружив у него за спиной, как будто прицеливаясь, вдруг впился ему в самое толстое и обширное место, на котором он обычно сидел, приятно потягивая шнапс и закусывая кровяной колбасой.
Шульц взревел как раненый слон, завертел головой, но никого не увидел. Русский находился в отдалении и был удивлен, как казалось, не меньше его самого.
Следом за скальпелем в ту же благодатную цель со столика один за другим полетели веселыми виражами другие инструменты — ножнички, пилки, крючки, иглы, зажимы.
Обезумевший от боли и страха экзекутор дергал и крутил задом, однако ни один из собственноручно заточенных и отполированных предметов не прошел мимо цели.
Потом Яблочкина кто-то взял за руку.
— Идемте со мной — прошептал голос его невидимого ангела-хранителя.
Влекомый невидимкой, Яблочкин послушно передвигал ноги, и вскоре они оказались в огромном, заставленном ящиками и коробками помещении склада.
— Послушайте, — зашептал Яблочкин. — Послушайте, я узнал ваш голос!
— Тогда деваться некуда, смотрите.
Обтягивающий фигуру костюм невидимки стал видимым, и она открыла свое лицо. Перед Яблочкиным стояла его, чего уж лукавить, любимая девушка и улыбалась. Костюм ее поблескивал, словно весь покрытый чешуей.
— Не пугайтесь, Алексей, — сказала курсант Мушкина. — Я пока еще не сделалась русалкой или кикиморой. Смотрите внимательно: каждая чешуйка спереди — экранчик; позади — камера. А я посередине. Если точнее, камеры и экранчики расположены вперемешку, поэтому иллюзия прозрачности создается с любой стороны, откуда ни посмотри.
— Валя, господи, неужели это вы!.. И этот комбинезон в нем вас совсем не видно!
— Не совсем. Немножко все-таки видно. В хорошо освещенном помещении можно заметить смазанный силуэт, вроде привидения. Еще глаза висят в воздухе как у черной кошки в темной комнате. Между прочим, я и для вас привезла такой костюмчик.
Мушкина просунула руку в прореху своего комбинезона и вытащила пластиковый пакет с тщательно уложенным комплектом.
— Раздевайтесь и натягивайте. А я расскажу вам все, что успела здесь разнюхать.
Яблочкин опустил глаза и начал послушно раздеваться.
Перед тем, как отправить Мушкину на такое сложное и опасное задание, генерал Потапов долго беседовал с ней у себя в кабинете. Формально он ее отговаривал, но в глубине души знал, что девушка не станет колебаться ни минуты.
Потом был инструктаж у Мракобесова. Учились насылать порчу и делаться невидимкой. Порче Мушкина научилась быстро и заслужила тем похвалу. Со второй частью урока возникли сложности. Для совершения этого магического акта Валентина Николаевна должна была раздеться догола, омыться первой росой, произнести заговор, топнуть три раза на восток, войти в полосу утреннего тумана и раствориться.
— Ну, начинайте, — сказал Мракобесов. — Раздевайтесь.
— Вот уж дудки, — возразила Мушкина. — Сами раздевайтесь.
— Хорошо, не надо, — легко согласился Мракобесов. — Все равно ни росы нет, ни тумана… В оружейном отделе вам сейчас выдадут кое-что, да только это не по-настоящему, надувательство.
На этом инструктаж закончился.
В оружейном отделе Мушкиной выдали новейшую разработку — комбинезон-невидимку. Как ее предупредили, опытный образец еще не доведен до совершенства, а потому работает более уверенно в сумраке, при косом освещении и на пестром фоне. Ей также выдали духовой пистолет с парализующими зарядами, нож и переговорное устройство. С учетом смысла предстоящего задания, все это хозяйство ей выдали не в одном, а в двух экземплярах.
Вечером Мушкина села на самолет, и в шесть часов утра по местному времени была в Мехико.
Идти за Яблочкиным было легко, потому что его ботинки оставляли радиоактивные следы, по которым, как по веревочке, Мушкина уверенно двигалась в нужном направлении.
У ангара с двухместной развалюхой она завела разговор с пропахшим насквозь текилой мексиканцем, хозяином аэроплана.
— И вы тоже отстали от группы? — недоверчиво щурился он на одинокую иностранку, слово в слово повторявшую глупости рассказанные ему пару дней назад Яблочкиным.
Несколько зеленых купюр трехзначного достоинства сделали пилота понятливым и согласным.
Спустя несколько часов полета с тревожными перебоями мотора и даже временами наступавшей полной тишиной свободного планирования, мексиканский ас доставил пассажирку на то самое место, на которое высадил незадачливого гринго.
Мушкина не пошла напролом, а долго бродила по окрестностям, вооружившись тридцатикратным биноклем, занося на карту подступы к базе террористов и отмечая крестиками камеры слежения на подходах.
Едва стемнело, она надела на себя комбинезон-невидимку и неторопливо, обходя стороной участки, находящиеся под наблюдением, приблизилась вплотную к одному из входов. Здесь она выбрала ложбинку поудобнее и проспала в ней до утра.
С первыми лучами солнца скала отъехала в сторону, и на утреннюю пробежку из бункера вышел отряд Гитлерюгенда. Мушкина скользнула внутрь, подкралась к первому же часовому приставила нож к его горлу и шепотом спросила: «Во ист русс?»
Немец понял вопрос и объяснил, как смог, местонахождение подвала. Мушкина всадила в него парализующий заряд и пристегнула мгновенно окоченевшее тело портупеей к трубе отопления. Теперь это был совсем образцовый часовой — безмолвный и неподвижный.
Появление Мушкиной в пыточном подвале случилось, как мы знаем, чрезвычайно кстати и вовремя.
5
В субботу девятого июня, далеко за полдень, Карл Ангелриппер проснулся на ворсистом ковре своего гостиничного номера. Он чувствовал блаженное опустошение и одновременно боль во всем теле. На четвереньках он сделал несколько шажков по направлению к зеркалу и поднялся.
Бог ты мой… На голове какая-то упряжь, все тело в укусах, исполосовано плетью… Под дверь подсунута записка: «Отбываю утренним самолетом в Боготу, берегите Курта. Ф. Д.»
Фриц Диц! Так он давно уже улетел, и Курт без присмотра. А главный дознаватель Пятого Рейха, доверенное лицо фюрера… Какой стыд! Какой ужас!..
Отгоняя прочь страшные мысли, Карл оделся в свое злодейское обличие и поспешил на поиски своего подопечного.
Полдня, потея от жары и качаясь от переутомления, он подметал порлами своего плаща корты, беговые дорожки, стадионы, игровые площадки, утирал с лица и темных очков брызги воды в плавательных бассейнах.
Надежда Рейха обнаружилась спящей в номере, согласно расписанию, после приема питательного обеда. Карл сел у изголовья кровати и, вытирая пот с лица, стал терпеливо дожидаться пробуждения.
Прошел час, полтора, и вот надежда что-то пробурчала по-немецки, со стоном потянулась, раскатисто пукнула и равнодушно посмотрела на гостя.
— А, это ты, Карл… — Курт протяжно зевнул. — Кто тебе разрешил войти? Руки вверх, документы.
— Осмелюсь напомнить, что сопровождавший вас до сегодняшнего утра барон фон Диц отозван фюрером, и теперь я буду денно и нощно находиться возле вас.
— Ах вот как… Знаешь, Карл, я давно мечтал о таком счастье.
— Напомню, что это распоряжение вашего отца, — на всякий случай Карл переместился за спинку кресла.
— А ты молись богу, чучело, что дело обстоит именно так.
После этих слов наследника Карл Ангелриппер приступил к выполнению возложенных на него обязанностей.
Он подождал, пока Курт поплескается под душем, освежится фруктами и оденется, а затем, как верный пес, поплелся за ним на вечернюю тренировку. Измученный и голодный, он стоял, сидел, и ходил и даже пытался бежать рядом с Куртом. Он бы полез за ним в бассейн, если бы умел плавать. Он смотрел ему в рот за ужином и стучал в дверь туалета, интересуясь, все ли в порядке. Но когда вечером он попытался постелить матрас возле кровати наследника, Курт стал молча натягивать на руки боксерские перчатки. И Карл поспешил удалиться в свой номер.
Завершился последний день тренировок. Завтра, в воскресенье десятого июня, в Санкт-Петербурге открывались Тридцатые летние Олимпийские игры.
Субботним утром Маринка Корзинкина, Славик Подберезкин и Петя провожали барона фон Дица до самолета. Но раньше, чем немец пересек линию контроля, Петя попросил его отойти на несколько слов. Фриц поставил табакерку на стойку бара, заказал ликер и приблизил ухо к собеседнику.
— Господин Диц, — начал Петя, — вы не раз выручали меня, и я мог бы назвать вас своим другом или старшим товарищем.
— Пусть будет другом, — кивнул Диц, пригубив ликер.
— Временами я даже вами восхищаюсь.
— Это приятно.
— Но скажите, господин фашист, почему вы собираетесь уничтожить мир?
Диц отставил рюмку.
— Крепко сказано.
— Разве не так?
— Нет, не так. Мы хотим спасти мир. Спасти его от непомерно расплодившихся на нем чесоточных клещей, медленно и болезненно его убивающих. Мы не будем убивать, но на планете останутся лишь те немногие, кто посвятит жизнь ее второму рождению и расцвету.
— Скажите, господин Диц… Скажите, а я, Славик и Маринка, наши родители — мы все тоже входим в число вредных паразитов, от которых необходимо избавиться?
— Не говорите глупости.
— Что же вы отворачиваетесь?
— Мне пора идти.
Тут Петя заметил, что на экране его маленького компьютера, имевшегося в люкс-табакерке, высвечиваются слова: ЯБЛОЧКИН И МУШКИНА В КОЛОНИИ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СПАСТИ ИХ — ПРЫГАЙ К НЕМУ В КАРМАН.
— В какой карман? — растерялся Петя и посмотрел в спину шагнувшему от стойки барона фон Дица. — В карман, в карман…
Перемахнув через край табакерки и на ходу надевая на руки лазательные крюки, Петя разбежался и прыгнул.
Какая-то неведомая сила придала ему легкий волнообразный толчок, и он, вместо того, чтобы растянуться на полу, уцепился за край пиджака Дица. Ему также помог случай: некто неуклюжий, с физиономией поразительно смахивающей на физиономию карточного шута, увешанный сумками и чемоданами, налетел в этот момент на немца и долго рассыпался перед ним извинениями на ломаном французском языке. За это время Петя, словно опытный карманник, надрезал перочинным ножиком подкладку пиджака и забрался в прореху.
Диц торопливо попрощался с детьми, указал на оставленную в баре табакерку и направился к самолету.
— Где же он? — удивленно сказала Маринка, заглянув внутрь и поковыряв там спичкой.
Славик сделал испуганные глаза:
— Немец увез, вот гад!
Табакерка вдруг на их глазах сделалась такой же, что и прежде — серебряной, потемневшей, с мелкими камешками…
— Иностранец что-ли забыл вещицу? — сказал бармен. — Отдам, если вернется. Топайте, топайте отсюда, ребята.
Немец занял свое место в салоне, турбины загудели, и Петя снова полетел в Америку. Но только на этот раз спутником его был не друг-супермен, а просто барон фон Диц, оберштурмфюрер СД. Настоящие его друзья были в плену у фашистов. Если, конечно, шут не морочил ему голову.
Генерал Потапов от случившегося пришел в негодование:
— Вы, ребята, если уж согласились помогать милиции, то должны были докладывать каждый день! Что это еще за автономное плаванье? Тем более, что случай такой — уму непостижимый!
Опустив головы, дети виновато мычали:
— Мы не знали, мы не думали…
— Где его теперь прикажете искать?
— Он, может быть, снова улетел, в Америку, с немцем.
— Улетел! Мало там без него сгинуло сотрудников!
— Знаете, товарищ генерал, — обратилась к Потапову Маринка, — здесь еще один появился, страшный такой.
— Страшный-то он как раз нам не страшный. Он у нас на крючке.
Как будто услышав слова Потапова, в дверь кабинета просунулась дама, та самая, пьяная, из консульства.
— Михал Михалыч, к вам можно? — поинтересовалась она довольно фамильярно.
Потапов в испуге замахал на нее руками:
— Потом! Потом придешь! При детишках не надо!..
— Понял, — сказала дама и притворила дверь.
— Вот такая диспозиция, товарищи, — начал закругляться с детьми Потапов. — Завтра, на открытии, будьте рядом с чемпионом. Того, страшного, мы на себя возьмем, он вам мешать не будет.
— Есть, товарищ генерал! — отрапортовал Славик по-военному.
За дверью дети попали в густое облако табачного дыма, окружавшего басовитую даму. Елена Мироновна смерила их взглядом и прошла в кабинет.
Примерно в это же время за стойку бара Пулковского аэродрома зашли двое крепких мужчин в штатском. Поначалу бармен отпирался и даже пытался грубить (вещица-то дорогая, антикварная). Но вот один из них стальными руками взял его запястья, а другой, глядя бармену в глаза, начал сжимать в кулаке нечто, находившееся у него под одеждой значительно ниже уровня стойки. Глаза у работника прилавка вдруг полезли на лоб, лицо сделалось неузнаваемым, и он торопливо залепетал:
— Берите, берите, она там, в сумке, под курткой.
Проведенная в тот же час экспертиза табакерки (18 век, серебро, мелкие сапфиры, застарелая пыль, отпечатки пальцев бармена) к делу ничего не прибавила.
6
И снова гудение турбин, характерный запах, легкая тряска при разгоне, подъем и тоскливые часы перелета через Атлантику. Только на этот раз не с нем поговорить, темно, душно и жарко, не говоря уже об элементарных удобствах.
Нет, это совершенно невыносимо. Петя вертелся так и сяк, перебирался из одной части подкладки в другую, лежал, сидел, просовывал голову в проделанные там и сям надрезы, пытался заснуть, одновременно хотел есть, пить и в туалет.
Наконец уже Фриц Диц не выдержал и, наклонившись к нему, сказал шепотом:
— Послушайте, молодой человек, если вы решитесь раскрыть ваше глубокое инкогнито, я попытаюсь о вас позаботиться. В конце концов, это рискованно: я уже несколько раз мог вас раздавить; а это, согласитесь, не самый почетный конец для такого храбреца как вы. Люкс-табакерки не будет, но минимум необходимых удобств я гарантирую.
Продолжать прятаться не имело смысла. Мокрый, понурый и взъерошенный, Петя выбрался из-за подкладки пиджака немцу на колено.
— Может быть, стоит для начала проводить вас в умывальник?
— Стоит.
И снова, как в первый раз, столица Колумбии Богота, долгая и мучительная поездка в такси с крикливым водителем, который, похоже, никогда не мылся и ездит по им самим установленным правилам, снова небольшой дорогой отель на окраине, вожделенная крышечка от мыльницы с прохладной водой и ароматной пеной. Фриц Диц заказывает ужин по телефону. Он любит эту чудовищную здешнюю смесь из риса, рыбы, креветок, овощей и жгучего перца. И обязательно стаканчик текилы с ободком соли и ломтиком лимона.
На этот раз немец не спрашивает, зачем Петя за ним снова увязался. Скорее всего решил, что мальчишка тоже решил поиграть в шпионов. Кстати, наверное, не совсем честно было наговорить ему гадостей перед самым отлетом — все равно что плюнуть в окно отъезжающего поезда — ответа не будет. Ерунда какая-то, хоть извиняйся.
— Вы еще не закончили, юноша? — немец стучит в дверь. — Честно говоря, я тоже не прочь ополоснуться с дороги.
Воспитанный… Другой бы и глазом не моргнул, полез бы прямо здесь под душ вместе со своими взрослыми причиндалами.
— Сейчас! — Петя ополоснулся под струйной, текущей из крана в раковину, вытерся и оделся. — Я готов!
— Поближе к кондиционеру?
— Да, пожалуйста. К вам опять придет этот мухомор?
Петя имел ввиду связного латиноамериканца в огромном, похожем на гриб сомбреро.
— Придет, придет, — немец рассмеялся. — Но только на одну минуту. Вот здесь вам будет удобно?
Петя разлегся на махровом полотенце, ощущая приятную свежесть во всем теле. За окном быстро темнело, стрекотали кузнечики, от порывов знойного ветра за окном шелестела лиственница. Петя блаженно прикрыл глаза и задремал.
Но вот какая-то смутная тревога овладела всем его существом. Неприятно завывающий звук врезался в мозг и кто-то сказал:
— Не видно его здесь, убег.
— Да не, не убег, вон он спит!
Голоса были грубые и хриплые.
— Вяжи его, пока спит!
Петя с трудом приподнял веки и увидел двух мужиков с взлохмаченными бородами, закрывавшими все лицо, кроме горящих сумасшедшими огоньками глаз, в растрепанных лаптях, полушубках, красных шароварах и облезлых кожаных ушанках. Один из них заунывно играл на двуручной пиле, у другого за кушак был засунут топор.
— Что, что такое, — залепетал Петя.
— А вот щас узнаешь, чаво, — прохрипел мужик с топором и внезапно ударил Петю кулаком в лицо. — Немцам продался, гаденыш!
Еще пронзительнее затянула пила, и мужик с прутиком-смычком нехорошо улыбнулся:
— Это она тебе похоронную играет. Сейчас тебя на части распилим, на куски изрубим, суп сварим и съедим. Чтобы знал, как родину любить.
Петя похолодел от страха и задергался, пытаясь избавиться от веревок.
— Потанцуй, потанцуй, малец перед смертью.
Спокойно, без паники. Запаниковать — обречь себя на верную гибель. Что бы стал делать Фриц Диц на его месте? Ага, вот уже удалось вытащить из кармана перочинный ножик. Теперь надо его раскрыть, разрезать веревки, сделать подсечку тому, что ближе. Пока он летит с полки, боднуть головой в живот того, что с пилой. А еще лучше — мгновенно откатиться в сторону и дернуть за край полотенца, ведь тот, с пилой, на нем стоит, и тогда он тоже полетит с полки.
— Все, хорош травить, кончать его надо, — сказал мужик с топором, и второй перестал играть.
А Петя уже разрезал веревку. Теперь надо резко махнуть ногой.
— Вот здесь будем пилить, под ребрами в самый раз.
Мужики взялись с двух сторон за пилу и изготовились.
Петя напрягся и попытался сделать подсечку тому, что стоял с краю. Ну!.. ну!.. Нога не слушается. Только слабо дергается, хотя ее уже совсем не держат веревки.
Теперь он начал кое о чем догадываться. «Так ведь это я сплю, наверное, — подумал он. — Это бывает, когда спишь, и знаешь, что спишь, и даже можешь немножко приоткрыть глаза…»
Он попытался открыть глаза, но веки оказались тяжелее.
Мужики со зверскими лицами задергались туда-сюда, и уши с тесемками на их шапках тоже задергались.
«Ой-ой-ой! — сказал себе Петя. — Так можно от одного страха умереть.»
Он собрал всю свою волю в кулак и закричал.
Коротко выкрикнув, он проснулся.
Все было тихо, Фриц еще полоскался в ванной, но в комнате сидел негр.
Это был очень респектабельный негр: в костюме, белой рубашке с галстуком, с сигарой в зубах и с компьютером на коленях. Рядом стоял тот самый «мухомор» — связной пуэрториканец в крикливом сомбреро. Еще двое с автоматами стояли на балконе. Со своей полки Петя видел их за щелками жалюзи.
Фриц Диц, насвистывая бодрую мелодию, показался из ванной комнаты. На нем было только повязанное на бедрах полотенце и цепочка с медальоном на шее. Он шагнул с аккуратно сложенной смене платья, но заметил гостей и остановился. Пете показалось, что Диц все увидел в первое мгновение, едва только приоткрыв дверь, но не подал виду.
— Извините, господин Диц, — заговорил весь мокрый от волнения пуэрториканец. — Извините, что не предупредил вас, но мистер Конго…
— Все в порядке, — перебил его негр. — Все в порядке, Санчес. Просто стой здесь в сторонке и молчи.
Санчес шагнул в тень, пряча за спиной руку.
— Садитесь вот на этот стул, мистер Диц. Мистер, господин, сеньор, товарищ… Я уж и не знаю, как следует к вам правильно обращаться. Одеваться не нужно. Чем меньше на вас одежды, тем лучше.
— Вынужден признаться, мистер Конго, что вы не в моем вкусе.
— Ох мистер Диц, мистер Диц, — негр покачал головой, — вы даже не представляете, насколько вам теперь не до шуток.
Он потянул за шнурок жалюзи, и двое с автоматами, стоящие на балконе, обнаружили свое присутствие. Однако Диц даже не взглянул в их сторону.
— Как видите, мистер Диц, я тоже понимаю юмор и тоже начну шутить, если вы сделаете хоть одно подозрительное движение. У нас, видите ли, появились очень, очень неприятные подозрения на ваш счет. Возьмите это.
Конго бросил Дицу кожаный футляр, проводок от которого тянулся к компьютеру.
— Я думаю, вам не следует объяснять, как пользоваться этим детектором. Если все обойдется, то я, от имени американского правительства, принесу вам извинения за эту досадную формальность.
Несколько секунд Фриц Диц оценивал ситуацию. Затем раскрыл футляр и стал приклеивать миниатюрные датчики на свое тело.
— Вы готовы? — «ВЫ ГОТОВЫ?» — появился вопрос на экране компьютера.
— Да. — «ДА» — на синем фоне ответ высветился белыми буквами.
— Ваше имя и возраст.
— Фриц Диц, тридцать семь лет.
— Вы говорите по-китайски?
— Очень плохо.
— Вам нравятся высокие блондинки?
— Не больше, чем женщины любой другой масти.
— Вы работаете на русских?
— Нет.
— Вы работаете на одну из арабских стран?
— Нет.
— Вы работаете только на немецкую и американскую разведки?
— Да.
Пока все чисто: буквы на экране белее снега.
Но вот, спустя пятнадцать минут допроса, что-то слегка смутило Фрица:
— Вы прибыли сюда один?
— Да.
Буквы приобрели буровато-сероватый оттенок. Такой же оттенок проявился на физиономии Конго.
— Уточните: вас кто-либо страхует во время сегодняшней встречи со связным?
— Нет.
— Это случайное знакомство?
— Да.
— Мужчина, женщина?
Фриц понял, что Конго вцепился в неточность мертвой хваткой и рано или поздно дожмет его; не зря он числился самым въедливым и дотошным аналитиком в отделе внутренних расследований ЦРУ. К тому же, за ходом допроса в Вашингтоне сейчас следили еще десятка два сотрудников, не говоря уже о начальстве. До сих пор выражение «немецкая разведка» проходило, хотя американцы имели ввиду Бундесвер, а сам Диц — заодно и разведку Пятого Рейха. Теперь его будут колоть до конца по более сложной, перекрестной программе. Возможно также, что это тот случай, когда допрашивают только до первой неточности. Необходимо было на что-то решаться.
На экране высветилась команда из Центра: ЛИКВИДАЦИЯ.
Конго смотрел на слово в замешательстве; он был теоретик, и такие переделки были не в его стиле. Стоявший поблизости «Мухомор»-Санчес понял его состояние и взял инициативу в свои руки: он дал знак стоящим на балконе, и оттуда послышался мягкий клокот взводящихся курков.
Одновременно за спиной Фрица распахнулась дверца гардеробной, и оттуда вышел толстяк латиноамериканец. Он взмахнул обеими руками, набрасывая на горло приговоренного металлическую удавку.
Дальше все происходило так быстро, что впоследствии Петя вспоминал этот эпизод, а вернее, каскад трюков, в плавном, замедленном «воспроизведении».
Сначала Диц специальным устройством в медальоне перекусил удавку. Толстяк, продолжая сжимать в руках деревянные ручки, похожие на два штопора, потерял равновесие. Санчес рванулся вперед, и в воздухе просвистел мачете, но еще раньше Фриц Диц опрокинулся вместе со стулом и ногами ударил толстяка в живот. Тот отпружинил от стенки гардеробной и попал под удар мачете, который рассек ему грудную клетку.
Затем Диц откатился в сторону, махом ноги сделал подсечку Санчесу и в мгновение ока оказался в ванной комнате. Только теперь стоявшие на балконе командос ударили ему вслед из своих бесшумных автоматов. Выждав две длинные очереди, которые разнесли половину номера и отправили Санчеса на тот свет, Диц вынул из-под раковины приклеенный скотчем серебристый «Магнум», вышел и два раза выстрелил.
Автоматчиков перебросило через перила, их тела повисли на ветвях растущей под окном акации.
Мистер Конго сидел на своем месте, не шелохнувшись. Его лицо, запорошенное мелом штукатурки, казалось неживым. Диц неторопливо оделся и приблизился к нему вплотную.
— Сейчас у вас погаснет сигара, мистер Конго.
Дрожащей рукой Конго поднес окурок сигары к губам и раскурил. Толстый уголек на ее конце запылал жаром. Диц вынул сигару у него изо рта и глухо произнес:
— Хайль Гитлер. Это настоящий ответ на все вопросы. Я выхожу из игры, но не прощаюсь.
И он вдавил пылающий конец сигары негру в лицо.
Раздался крик, Петя зажмурил глаза, зажал уши и сжался в комочек. Диц взял мальчика двумя пальцами за шиворот и посадил в кейс. Затем спустился по стволу дерева на землю и под вой полицейских сирен растворился в темноте ночи.
Огромный, величиной с бульдозер, джип до самого рассвета мчал их на запад по пустынной дороге. Когда дороги кончились, машина рванула прямо через лес. Она ломала сучья, разрезала лианы, переплывала реки и болота. Она переваливалась через камни и поваленные бревна. Петя не сомневался, что машина полетит по воздуху, как только в этом возникнет необходимость.
Но вот впереди показались бурые, раскаленные солнцем громады Кордильер. Еще несколько часов они двигались пологими обходными тропами, но затем уклон сделался почти отвесным, и машина остановилась. Петя с интересом ждал, что будет дальше.
Но они не полетели: просто из корпуса вылезли четыре острые металлические лапы на шарнирах, и машина с прежней настырностью полезла вверх по круче.
А вот и небольшое плато с посадочной полосой для легкого одномоторного самолета. Пару часов езды по более или менее накатанной трассе, пеший переход, и они на месте.
7
Адольф очнулся от муторного послеобеденного сна и сразу взглянул на циферблат напольных часов. До начала трансляции оставалось время. Он сделал потягушечки и окончательно разлепил глаза.
Когда-то он спал не более четырех часов в сутки, но после того как его тело приобрело кукольные размеры, а организм ослаб от лошадиных доз препаратов, время сна увеличилось до шестнадцати, а иногда и до двадцати часов в сутки. Адольф где-то читал, что именно столько спит лев. Но если льва признают царем зверей, то не должны ли его признать царем людей?..
Тяжелые шаги прервали его величавые размышления. В спальные покои вошла Фрида, женщина пожилого возраста с фигурой чудовища Франкенштейна. Ее называли старшей горничной, однако в действительности она была самой настоящей нянькой ослабшего фюрера. Она меняла ему белье, купала его, одевала, следила за соблюдением режима. Забот хватало, потому что Адольф испортил себе пищеварение и справлял нужду часто и самопроизвольно.
Фрида подняла край одеяла и принюхалась. Гитлер привычно напрягся в детском испуге. Но вот хранившее обычно скорбное выражение лицо няньки разгладилось в улыбке:
— А у нас сегодня чистенько, — басом пропела Фрида и погладила фюрера по головке. — Какой умненький, чистоплотный мальчик. Скажу повару, чтобы и впредь давал тебе на обед распаренную брюкву с чесночным соусом и отвар из чернослива.
— Нет, нет, Фрида, — возразил Гитлер, довольный, впрочем, ее похвалой. (Гораздо чаще он слышал от нее гневный окрик «Опять обгадился, маленький уродец!») — Не надо чесночного соуса, меня от него пучит.
— Это ничего, пускай пучит; я помассирую пупсику животик, и все газы выйдут наружу. Вот так, вот так…
Адольфу было приятно, что кто-то имеет власть над ним, нянчится с ним как с маленьким ребенком, иногда хвалит, а иногда может отшлепать. В такие минуты его неуравновешенная психика возвращала его в далекое прошлое, когда было уютно и интересно, а каждый день тянулся словно год. Теперь же фальшивые голоса окружавших его льстецов казались слишком приторными, а жизнь слишком короткой и нелепой.
Он скушал свой полдник, состоявший из листа свежесрезанного, поблескивающего капельками воды салата, проглотил бессчетное количество таблеток разных форм и расцветок, получил от Фриды хорошую очистительную клизму и наконец уселся перед телевизором в комнате отдыха.
Здесь, в Колумбии, начинало темнеть, но в Европе было еще утро. Сейчас, сейчас, уже совсем скоро, в Санкт-Петербурге начнется открытие Тридцатых летних Олимпийских игр, и его сын Курт, гордость и надежда Пятого Рейха, сделает почетный круг по стадиону, гордо держа на вытянутой руке белоснежное знамя команды «независимых». А потом, когда он возьмет все золото Олимпиады, этот новый Адам, прародитель будущей расы сверхчеловеков, во время торжественного закрытия гордо поднимет другой флаг — украшенный свастикой, и весь мир увидит этот триумф воли, и мир поймет, почувствует приближение другой, прекрасной эпохи торжества разума, расцвета искусств и физической красоты избранных.
Но как же! Как же! Все это может случится без него! Ему необходимо время, всего только тридцать один год — сна, комы, глубокой заморозки — чего угодно, только бы дотянуть до нового урожая травки молодушки.
Если мальчик-гомункулус, о котором говорил Карл, действительно существует, возможно, что есть способ уменьшения человеческого тела в тридцать или даже сорок раз, и если удастся раскрыть эту тайну, он получит сколь угодно много лет жизни, он получит абсолютное бессмертие. Ах Фриц, Фриц, что за игру ведешь ты со мной, почему ты прячешь его от меня?..
И, словно в продолжение его мысли, неподалеку раздался по-военному четкий и в то же время полный достоинства голос:
— Я здесь, экселенц. Вы звали меня, и я у ваших ног.
В дверях стоял одетый в форму оберштурмфюрера СД красавец Фриц Диц.
Гитлер не был удивлен его появлением.
— Садись, Фриц, уже скоро, — негромко произнес он, не отрывая взгляд от экрана.
Диц уселся в кожаное кресло рядом с фюрером, закинул ногу на ногу и закурил. Существовавший в колонии кодекс этикета предписывал самые различные типы и даже оттенки поведения: в рабочем кабинете фюрера, за обедом, на прогулке, в банях и т. п. Здесь, в пестрой, благоухающей цветами комнате отдыха, среди густой оранжерейной растительности, под щебетание птиц и журчание фонтанчиков, барон фон Диц мог вести себя хотя и не столь же свободно как, допустим, в банях, но гораздо более раскованно, чем на прогулке.
Оба молчали, глядя на экран: сборные команды маршировали по кругу, появляясь из-под трибун в строгом алфавитном порядке. И вот, наконец, ведущий сделал долгожданное объявление:
— Второй раз в истории Олимпийских игр парад открытия замыкает команда Независимой сборной мира. В нее входят спортсмены, по разным причинам — политическим, финансовым, религиозным или общефилософским — отказавшиеся представлять какую-либо страну мирового сообщества. Флаг «Независимых», как можно видеть, представляет из себя полотнище белого цвета без каких-либо отличительных знаков. Его несет атлет германского происхождения Курт Шикельгрубер — новичок, который, судя по результатам на тренировках, доставит немало хлопот именитым чемпионам. Форма у спортсменов произвольная, но, как мы видим, все они придерживаются светлых тонов под цвет своего флага.
Диктор продолжал говорить, но Адольф его уже не слушал.
— Курт, мой мальчик — шептал он, едва сдерживая восторженные рыдания. — Я верю в тебя, я знаю, ты сможешь…
Команда «Независимых» покинула стадион, началось гала-представление, но Гитлер все еще находился в трансе, ничего не замечая вокруг себя. Наконец Диц кашлянул, напоминая о своем присутствии.
— А, это ты, Фриц, — произнес Гитлер голосом умирающего. — Ты его видел, как он?
— Непобедим, экселенц.
— Ты так думаешь. Фриц? У него нет серьезных соперников?
— Нет ни одного, экселенц.
— И это тоже меня беспокоит, Фриц; ведь они могут убить или покалечить моего мальчика. Завистники — они повсюду, они следят за ним, они подглядывают в каждую щелку, они прячутся у него под кроватью!..
У Гитлера началась истерика. Вошла Фрида и сделала ему укол. Взгляд фюрера сделался осмысленным, он заговорил уверенно:
— Но почему вы здесь, барон, когда я поручил вам охрану моего мальчика?
— Вы приказали мне вернуться, экселенц.
— Я? приказал?.. Да, я приказал. Этот болван, старший надзиратель, он сказал, что у вас есть существо, мальчик-гомункулус, которого вы прячете от меня.
— Вы оставили Курта без присмотра только для того, чтобы спросить меня об этом?
— Не надо говорить так со мной, Фриц. Ты не представляешь, насколько сейчас для меня это важно. Скажи мне правду: этот крошечный мальчик, он действительно существует?
Фриц Диц молчал. Он и в эту минуту все еще не знал, что ответит фюреру.
— Барон фон Диц, — заговорил Гитлер с некоторой торжественностью. — Я любил вашего отца; ваш дед и ваш прадед прошли со мной плечом к плечу сквозь победы и поражения. Я часто говорил, что люблю вас как родного сына и я теперь подтверждаю, что если даже обстоятельства будут против вас, я всегда вынесу приговор в вашу пользу. Так будьте и вы добры ко мне, будьте мне хотя бы другом, если не хотите быть сыном.
Адольф был выдающимся оратором и умел очаровывать слушателей. Диц опустился на колени, склонил голову и произнес:
— Казните меня без промедления, экселенц, или дайте одни сутки.
— Хорошо, Фриц, у тебя есть эти сутки. Тебе необходимо уехать?
— Нет, сир, я остаюсь здесь.
Гитлер молча кивнул. Диц вытянулся, отдал честь и вышел.
8
Тем временем в колонии происходили события, которые волновали ее жителей ничуть не меньше, чем успехи Курта на Олимпийских площадках. Началось с того, что из пыточного подвала сбежал русский, оставленный на попечение экзекутора Шульца, человека угрюмого, необщительного и нетрезвого. Сам Шульц был найден в подвале только через сутки, поскольку его крики и стенания принимали за крики и стенания пленника.
Его нашли на полу, стоящим на коленях и пристегнутым запястьями рук к пыточному креслу. Вся его задняя плоть, словно спина дикобраза, была истыкана инструментами. Он сам ничего не мог объяснить, и только лепетал что-то о сатане, который, как видно, наказал его за неумеренное потребление кровяной колбасы.
Доктор вынул из исстрадавшихся чресл иглы, скальпели, ножнички, зажимы и все остальное, а затем смазал раны йодом. Двое дюжих охранников довели его до каморки и уложили на лежанку вниз животом.
Едва только все вышли, Шульц выдвинул из-под лежанки свой заветный продуктовый сундучок, выпил прямо из горлышка полбутылки шнапса, затем, давясь от жадности, с хрипом проглотил кольцо колбасы и краюху хлеба. Запил оставшейся полбутылкой шнапса.
Колбасу он делал сам во время охотничьих вылазок на природу, где в изобилии водились дикие свиньи: сам нарезал мясо и сало, сам набивал кишки и коптил на костре. Из натекшей крови и ливера он делал свое любимейшее лакомство — кровяную колбасу.
Шнапс перегоняли из картошки на местной винокурне, и злоупотреблял им один единственный человек в колонии. Но с этим мирились, потому что работа у Шульца была вредная, а заменить его было некем.
Когда существование в колонии привидения стало делом очевидным, многие решили, что это бродит дух замученного в подвале русского. Было, однако, непонятно, куда в таком случае подевался труп или даже два трупа, поскольку бесстрастные приборы слежения фиксировали на разных уровнях не одного, а уже двух призраков. Повар утверждал, что оставляет для них порции, и эти порции еженощно исчезали. А в пояснительной бумажке, оставленной поваром для привидений, появилось написанное с ошибкой слово «danke!».
Разглядеть призраков хорошенько еще никому не удавалось; видеосъемки показывали смазанные прозрачные очертания, заметные только при сильном боковом освещении. Уборщица утверждала, что духи переговариваются между собой по-русски, мужскими и женскими голосами, хотя сама она русского не знала и даже никогда не слышала.
Кто-то пустил ужасную сплетню насчет того, что сам Шульц, тайные кулинарные наклонности которого ни для кого не являлись секретом, сожрал пленника, предварительно наделав из него колбасы. Но хотя репутация Шульца была такова, что в колонии им пугали не только детей, но и взрослых, эту версию отвергали, полагая, что, скорее всего, экзекутор по недосмотру упустил пленного и теперь сам устраивает спектакли с привидениями, чтобы избежать расплаты.
В субботу к Шульцу направили делегацию, чтобы допросить его по-настоящему, однако в отсутствие Карла представители народа оказались в этом деле абсолютно беспомощны. Когда экзекутора разбудили, он исхитрился приложиться к бутылочке, да так крепко, что допрос сделался невозможным. Шульц понес что-то такое про сатану, которая, будучи невидимкой, терзает его как изнутри, так и снаружи, и теперь уж непременно заставит его исторгнуть из себя всех кабанчиков, которых он за свою жизнь подстрелил и из которых наделал колбасок. В подтверждение слов он начал блевать, после чего народные представители в составе дежурного офицера, доктора и священника поспешили за дверь. Впервые колонисты добрым словом помянули своего «великого инквизитора» Карла, до отъезда которого ни одна бесовская тварь не смела поднять голову из своей преисподней. Даже месса, отслуженная в тот же день Великому Мумрику ничего не изменила.
Фриц Диц покинул Гитлера в глубокой задумчивости. Еще во время разговора с Карлом в Петербурге он дал себе слово никому не отдавать мальчика помимо его воли. Мальчик ему доверился, и теперь Диц был за него в ответе.
В создавшемся тупике была одна лазейка: Петя Огоньков мог по собственной воле предстать перед фюрером и поговорить с ним. И для осуществления этого замысла Диц решил показать Пете Великого Мумрика.
История Мумрика вкратце такова.
Когда колонисты еще только начинали осваивать пещеры, в одном из просторных гротов они нашли гигантскую статую бога солнца, изготовленную в древности из золота и алмазов. Через щели в грот проникали солнечные лучи, превращая статую в живое, меняющееся в течение дня божество, величественное и прекрасное. Золото сияло, алмазы искрились, ветерок словно играл на органе. Эффект произвел столь сильное впечатление на блуждавших в темноте колонистов, что они в едином порыве упали на колени и провозгласили статую своим новым богом. Тот, другой, отправивший их в изгнание, остался снаружи, вместе с библиями и нательными крестиками.
Выбитые на постаменте витиеватые знаки при определенном освещении казались схожими с буквами латиницы и с определенной натяжкой могли читаться как «MUMRIK». Теперь они знали имя своего нового бога и начали ему истово молиться.
Священники спешно переучивались на Мумрика, а после явления во плоти Гитлера, всякая молитва начиналась словами: «О Великий Мумрик и Адольф Гитлер пророк его» Новой библией служил цитатник фюрера «Моя вера», в котором он возвел в святые Еву Браун, и карманный экземпляр которого имел при себе каждый колонист.
Вот несколько взятых наугад страниц из этого труда.
Без подлинной любви к Великому Мумрику и фюреру нет подлинной любви к Рейху.
Лучшее, величайшее наслаждение, самая высокая радость жизни — уверенность в том, что фюрер и Мумрик думают о тебе.
Любовь к Рейху заключается прежде всего в глубоком, страстном и упоительном желании принести на алтарь свою жизнь во славу Великого Мумрика и фюрера.
Маленький ростом может быть величайшим из исполинов.
Не укоряй фюрера за его мнимый промах, ибо ты не ведаешь всего замысла.
Легко строить новое, но как трудно разрушить старое!
Слава бежит от тех, кто не добивается ее любыми средствами.
Великий Мумрик, фюрер и св. Ева — мерило всех вещей и понятий.
Все обстоятельства возникают по воле Великого Мумрика, фюрера и св. Евы.
Уверенность в себе дает право не признавать за собой ошибок.
Поменьше интеллектуальных рассуждений, побольше дела!
Беречь время — все равно, что собирать в корзину солнечные зайчики.
Для того, кто умеет ждать, приходит и старость, и болезни и мучительная смерть.
Гордость никогда не бывает препятствием к истинному величию.
Жизнь вне служения Рейху не имеет оправдания.
Истинное мужество обнаруживается в минуты сытости и довольства.
Расовый вопрос — локомотив истории.
Счастье достигается послушанием.
Свободен лишь тот народ, который сумел подчинить себе другие народы.
Честность в вопросах политики — показатель слабости.
Власть, кружащая неразвитые головы, дает в перспективе интереснейшие результаты.
Незнание законов дает уверенную власть над подданными.
Любое мнение можно заткнуть с помощью пушек.
Мысли тоже должны облагаться пошлиной.
Сила путешествует без виз.
Свобода, словно сорняк, разрастается быстро, стоит лишь ослабить дисциплину.
Работа освобождает дух и дисциплинирует тело.
Насколько будет светлее, когда мы развесим на фонарях всех умников!
Только тот, кто готов умереть за фюрера, знает, что такое истинное счастье.
Хочешь быть любимым своим народом — скрывай свои мысли.
Истина — кривое зеркало лицемеров.
Обнаружив зло, попытайся взять его в союзники.
Выиграть, не нарушая правил, можно лишь полагаясь на слепой случай.
Принципы морали — гири на ногах великого человека.
Бдительный сын Рейха следит даже за своей тенью.
Приведи приговор в исполнение прежде, чем нашлось оправдание.
Совесть — предрассудок; послушание — золото.
Люди, ни чем не запятнанные, подозрительнее всех прочих.
Моя чаша невелика, поэтому я пью из чужой чаши.
Национальная идея есть внутренний огонь всякого таланта.
Прекрасная, нечеловеческая музыка Рихарда Вагнера и Мерилин Менсона окрыляет нас для свершений.
Блаженство тела состоит в здоровье, блаженство духа — в любви к Мумрику и фюреру.
А все-таки она плоская.
Благородство всегда отличается бесплодностью и бессилием.
Бери наскоком.
То, чего мы не знаем, весьма ограничено.
Чтение для ума — все равно что слабительное для желудка.
Называй всех дураками — и ты будешь казаться умнее.
Умного человека сопровождает значительная мина.
Один физкультурник полезнее тысячи ученых мудрецов.
Из двух дерущихся виновен тот, кто слабее.
Думай не о том, что может дать фюрер тебе, а о том, что ТЫ можешь сделать для фюрера.
В мгновении любви к фюреру, Великому Мумрику и св. Еве — целая жизнь.
Нынешний служитель культа патер Крюгер, человек хорошо образованный, проявил фантазию и усовершенствовал переданное в его ведение хозяйство. В гроте появилась мощная лазерная подсветка, музыка с обилием глухих частот, а также особые ароматные курения, под действием которых верующие впадали в религиозно-наркотический транс.
В тот же день Диц принес Петю на вечернюю службу. Они пристроились в темном углу, за колонной, и Петя мог все видеть и слышать, стоя на каменном уступе рядом с огромной головой Дица. Он еще не знал, что это за помещение и зачем они здесь. Пока еще было тихо, только слышался многоголосый ропот толпы прихожан.
Наконец патер Крюгер произнес в микрофон что-то торжественное, грянула музыка, ослепительно вспыхнули и забегали лучи.
Статуя Великого Мумрика произвела на Петю огромное впечатление. За полвека ухода ее заметно подновили, и теперь она вся сплошь сверкала миллионами крошечных ограненных алмазов. Величиной она была никак не меньше, чем статуя рабочего и колхозницы.
— Возможно, он будет говорить с вами, — прошептал Диц, слегка повернув голову. — Отвечайте ему, это большая честь.
Ароматный дым вокруг сгущался. Петя сделал несколько жадных вдохов и подумал, какая это огромная честь и великое счастье, что Мумрик здесь, рядом с ним, и даже, может быть, заговорит с ним…
И это случилось.
— Тебя зовут Питер, мой мальчик? — зазвучал в голове мощный, величественный и в то же время ласковый голос Мумрика.
Слезы радости брызнули у Пети из глаз.
— Да! Да! — воскликнул он. — Это я, о Великий Мумрик! И я так счастлив!
— По своей ли воле ты оказалось здесь, мое возлюбленное чадо? Не принуждал ли кто-нибудь тебя силой?
— Нет! Нет! Я здесь по своей воле, о Великий Мумрик! — в восторженном исступлении Петя упал на колени. — Еще никогда в жизни я не был так счастлив!
— Готов ли ты, возлюбленное мое чадо, служить мне с этой минуты, отрекшись от всех других, неправильных святынь? Служить мне и наместнику моему среди людей — Адольфу Гитлеру?
«Готов! Готов! Готов!» — едва не закричал Петя исступленно, но тут его сердце колоколом ударило в отравленную куреньями голову: НЕТ! НЕТ!! НЕТ!!!
— Нет… — прошептал он и в изнеможении повалился набок, теряя сознание.
Он упал бы на каменный пол и, возможно, расшибся насмерть, но тут чьи-то невидимые руки подхватили его, сомкнули в «лодочку», и Петя стремительно понесся куда-то, словно по серпантину горок в парке аттракционов.
9
— Это не игра! Это фарс и профанация! — кипятилась раскрасневшаяся «Помпадур». — Даже если мы выиграем оба оставшихся кона, выйдет ничья, а подобный нелепый результат вообще не предусмотрен нашими правилами!
— Как это не предусмотрен! — возмутился карточный джокер. — Что вы говорите, маркиза, вы в своем уме? Параграф 83 пункт 28 подпункт четыре гласит: «В случае же равного счета дается дополнительное время для решающего очка.»
— Этого не было! Это вы сами только что вписали!
Джокер схватился за грудь и сделал такое лицо, будто его обвинили в убийстве ребенка. В волнении он задыхался и не мог произнести ни слова.
— Что за очко! — заносчиво крякнул гусак. — Какое еще очко, если всего десять!
— Да! Да! Откуда? — послышалось со всех сторон.
Джокер зазвенел в колокольчик:
— Внимание, господа, внимание! Это будет испытание особого рода. Многоступенчатый блиц, девять каверзных вопросов на разных уровнях. Впрочем, я еще не получил разрешения сверху.
Достоинства и недостатки зашумели.
— Но я рассчитываю получить его при необходимости и уже веду консультации по этому поводу. Однако счет пять-три в пользу достоинств — очень обнадеживающий счет. У противной стороны не так много шансов выиграть два тура подряд.
— Конечно, — недовольно заявила маркиза, — теперь мало шансов. После того, как все догадались. — И она энергично замахала веером.
— Догадался только один, — уточнил джокер. — И он молчит. Потому что понимает: если партия будет прервана из-за его длинного языка, у мальчишки вообще не останется никаких шансов.
— Прикончить умника, чтобы не болтал лишнего, — прошипел «Чингисхан».
— Послушайте, — наклонилась к нему помпадурша, — пускай болтает; прерванная партия все-таки лучше, чем проигранная.
— Пусть живет, — согласился змей. — Пока.
Упустивший этот негромкий диалог «Генсек» вдруг во всеуслышанье заявил:
— Товарищи! От имени Реввоенсовета предлагаю приговорить фашистского ублюдка гражданина Дица Фридриха Иеронимовича к смертной казни. Приговор осуществить посредством авиакатастрофы во время очередного перелета…
Змей сверкнул на него налитыми кровью глазами и прошипел:
— Я же сказал: пусть живет.
В страшном испуге «Генсек» вначале обмер, затем обмяк, покрылся пятнами и надолго замолчал.
— А пропор, где наш герой? — спросил увлеченно игравший до сих пор в кости с коньяком «д'Артаньян». — Почему его нет?
— Здрасьте, приехали, проснулся, — скривил клюв гусак.
— Невменяем! — коротко и громко пояснил для мушкетера молоток. — Отравлен сектантами-идолопоклонниками!
— Пущай спит мальчонка, — проворчала печка. — Не будите, без него как-нибудь…
Петя открыл глаза и увидел Яблочкина. Он улыбнулся, а Яблочкин что-то произнес, и в поле зрения появилась курсант Мушкина. У них обоих были головы, шеи, что-то вроде опущенных капюшонов, однако совершенно не было туловищ. На том месте, где должны были находиться туловища, была только слегка смазанная пустота.
— Как самочувствие? — поинтересовался Яблочкин. — в голове не шумит?
— Нет, — отвечал Петя неуверенно, — кажется, тихо.
Он попытался встать на ноги, но все закружилось, и он сел. Зажмурившись и встряхнув головой, Петя огляделся. Повсюду вокруг в тусклом дежурном освещении громоздились ящики, мешки и коробки.
— Ему еще поспать надо, — сказала Мушкина.
— Нет, — возразил Петя. — Все в порядке. Сейчас встану и пойду.
Он поднялся, сделал замысловатый ход ногами и снова сел.
— Ты уж лучше сиди пока, — посоветовала Мушкина. — Пока еще вниз не кувыркнулся.
Петя стал молча смотреть на Яблочкина и Мушкину. Он никак не мог взять в толк, куда подевались туловища. Наконец Мушкина догадалась, что его мучает, и выразительно опустила вниз глаза. Яблочкин понял и попытался объяснить:
— Ты, главное, сейчас не волнуйся Ты еще под действием этого псевдорелигиозного дурмана.
Заметив, что Яблочкин говорит совсем не то, Мушкина решительно внесла ясность:
— Это на нас такие специальные костюмы: спереди как-бы маленькие экранчики, а сзади — объективчики. Получается, как будто все видно насквозь.
— А сзади… видно?
— А сзади тоже объективчики и экранчики.
— Ловко, — сказал Петя после продолжительной паузы. — Значит, с головой у меня почти все в порядке. А вы сами как сюда попали?
Обрадованные, Мушкина и Яблочкин начали рассказывать все по порядку.
Как Мушкина и Яблочкин попали в колонию, уже известно. Сделавшись привидениями, лазутчики за три дня успели хорошенько осмотреться и обжиться. Спали они в дневное время на складе, а ночью бродили привидениями по всем уровням.
На самом верху, приблизительно в километре над уровнем моря, находился главный вход и служба наружного наблюдения.
Несколько ниже, на первом уровне, располагались апартаменты самого фюрера: кабинет, спальня, столовая, комната отдыха, бассейн и картинная галерея. Это было единственное место в бункере, имевшее окна — узенькие, скрытые снаружи складками каменных отложений в отвесной скале. Застекленные рамы были развернуты под таким углом, чтобы во время заката ни один случайно заплывший сюда мореплаватель не смог увидеть солнечного отблеска. Фюрер любил стоять у распахнутого настежь окна, сложив руки на известной чакре, ощущать, как теплый солоноватый ветер треплет его челку на лбу, смотреть вдаль и думать о судьбах нации.
На втором уровне, этажом ниже, находились квартиры колонистов, похожие на гостиничные номера. За несколько поколений изоляции от внешнего мира в пещерном городе сформировались устойчивые профессиональные династии — инженеров, сапожников, плотников, стеклодувов, медиков, поваров и музыкантов — людей, в совершенстве знающих и любящих свое дело.
На третьем, самом обширном ярусе, располагался торгово-культурный центр: магазины, рестораны, бани, кинотеатры, библиотека, стадион и Храм Великого Мумрика.
Еще ниже находился «рабочий квартал» с мастерскими, ателье, винокурней, типографией и прочими заведениями, обеспечивавшими колонистов самым и не очень необходимым.
На пятом уровне были казармы, арсенал и генеральный штаб.
Вход на шестой уровень разрешался только по пропускам: здесь находились секретные лаборатории, с которыми Гитлер связывал будущее Пятого Рейха. Однако, в последнее время здесь в основном занимались разработками препаратов, предназначенных для снижения массы фюрера.
В гигантском гроте седьмого уровня находились склады. Здесь, в путаных лабиринтах штабелей строительных материалов, нашли пристанище для сна и отдыха призраки.
Еще ниже были только котельная, пыточный подвал и коморка Шульца, который в это время переживал не самые лучшие дни в своей жизни.
10
После сигнала отбоя Яблочкин усадил Петю в коробок и спрятал за пазуху комбинезона-невидимки. Для того, чтобы немного разворошить это гнездо изнутри, лазутчики решили напоследок проникнуть в главную секретную лабораторию, в которой среди прочего хранились препараты по программам уничтожения человечества. Подтасовав пробирки, можно было сделать так, что оставшиеся здесь понемногу уничтожали бы самих себя. Была еще одна, довольно дикая мысль, но пока призраки высказывали ее только в шутку.
Убирая на ходу часовых, Мушкина и Яблочкин прошли в лабораторию. В расставленных по периметру стеклянных шкафах здесь хранилось несчетное количество ампул, порошков и таблеток, внешне ничем не различавшихся. Подписи, сделанные на латыни, ровным счетом ничего не объясняли.
— Начинаем?
— Начинаем!
Тут дверцы шкафов пораскрывались, и все их содержимое начало стремительно перетекать и пересыпаться из одной емкости в другую. Если бы доктор Шприц в эти минуты случайно оказался здесь и увидел, что происходит, он бы рухнул замертво еще раньше, чем его передали бы в руки экзекутора Шульца.
Закончив свое дело, призраки-диверсанты аккуратно все подровняли, закрыли шкафчики и, еще не отдышавшись, вопросительно переглянулись:
— Рискнем?
— Рискнем!
Сон перед рассветом особенно сладок и приятен. Адольфу снилось, будто он купается в волшебном лесном озере с теплой хрустальной водой, и его окружают те самые пышнотелые обнаженные красавицы из картинной галереи, каждую из которых он звал по имени или ласковому прозвищу, словно старую и верную возлюбленную.
Сам он тоже был совершенно голый, и дамы, игриво смеясь или стыдливо краснея, то и дело будто случайно соприкасались в воде своими необъятными прелестями с его тщедушным тельцем.
Потом красавицы вывели его на прибрежный песочек, уложили на пушистое полотенце и начали ласково поглаживать.
Вдруг — ой-ой-ой! — в один момент Адольфу показалось, что из кустов на него смотрят две пары недобрых глаз.
— Волки! Волки! — крикнул он и проснулся.
В свете ночника Гитлер увидел над собой висящие в пустоте две пары глаз. Страх парализовал его, он не мог ни пошевелиться, ни крикнуть.
Кто-то резко сдернул с него одеяло, зашелестела бумага, запахло мукой, и вот его ноги, а затем туловище и голова оказались в плотном бумажном пакете. Горловину перевязали бечевкой, неизвестный злодей приподнял пакет и слегка тряхнул.
— Ничего, легкий, килограмм двадцать, — сказал злодей по-русски.
— Не задохнется? — поинтересовался другой женским голосом. — Пакет плотный, из двойной бумаги.
— Не успеет. Послушайте, мы, кажется, в муке перепачкались.
Злоумышленники начали отряхивать друг друга, а Гитлер все еще не в силах позвать на помощь, был парализован новым ужасом. Теперь ему представлялось, что его отнесут на кухню, зажарят и съедят.
— Все чисто. Берите его и пошли, — произнес женский голос.
Пакет снова приподняли, но тут невдалеке послышались тяжелые приближающиеся шаги, при звуке которых Гитлер воспрянул духом. В спальне появилась огромная, как герой реслинга, Фрида.
— Маленькому озорнику опять приснилось страшное, — басила нянька, на ходу набирая в шприц лекарство из ампулы. — Опять приснились волки. Сейчас, сейчас я сделаю ему маленький укольчик, и все волки сразу разбегутся. Ну, где наша маленькая попка?..
Фрида включила светильник, удивленно осмотрела пустую кровать, заглянула в пустой ночной горшок и шумно засопела.
В эту минуту Адольф, наконец, нашел в себе силы издать слабый стон, Фрида оглянулась, увидела белые следы на ковре и висящий в воздухе бумажный мешок из-под муки.
Все разговоры о призраках, которыми бурлила колония в последние несколько суток, к чести Фриды, не произвели на нее должного впечатления. Защищая своего «маленького уродца», она храбро двинулась на невидимок, которых теперь выдавали белые следы на ковре.
Взмахнув левой рукой, она сбила с ног призрака, стоящего слева; взмахнув правой — того, что стоял справа.
Пакет шлепнулся на пол и заскулил.
Ворча по-медвежьи, Фрида разорвала зубами бечеву и вытряхнула белого от муки и от страха Гитлера на кровать. Тот мгновенно забрался с головой под одеяло и затаился, мелко подрагивая и чихая.
Великанша схватила швабру и, страшно ругаясь по-немецки, стала гонять привидения по комнатам до тех пор, пока они не перестали оставлять за собой белых следов.
Держась за бока и прихрамывая, Яблочкин и Мушкина выбрались наконец из этой сумасшедшей западни.
Неудача хотя и обескуражила смельчаков, но имела то преимущество, что облегчала им возвращение. С пленником в мешке им было бы гораздо труднее оторваться от погони. Объявленная вдогонку тревога безнадежно запоздала, лазутчики были уже за пределами Пятого Рейха.
И тут, на ближайшей поляне, им совершенно неожиданно подфартило. В первых проблесках зари они увидели одноместный вертолет и экзекутора Шульца, разложившего на брезенте свое охотничье снаряжение и выжидавшего, когда мотор разогреется на холостых оборотах. Шульц решил развеяться от навалившихся на него за последнее время ужасов и засветло собрался на охоту в дальний сектор.
Но позади были еще не все страхи. Едва только он начал сворачивать брезент, как вертолет просел — будто от веса забравшегося в него пилота. Сами собой задвигались рычажки управления, и машина взмыла в воздух.
Шульц размотал брезент, засунул в пасть дуло двуствольного ружья и нажал на спуск обоих курков. Патронов в стволе не оказалось, но этот отчаянный жест принес ему некоторое облегчение.
Впоследствии Шульц неоднократно использовал этот прием, чтобы успокоить нервы. И, само собой разумеется, однажды ружье все-таки выстрелило.
Одноместный вертолетик, носивший над Кордильерами грузного Шульца с его охотничьим снаряжением, легко вытянул двоих. (Троих, если точнее.)
В пригороде Каракаса лазутчики переоделись, заняли номер в мотеле и заказали авиабилеты.
Во вторник лейтенант Яблочкин и курсант Мушкина сошли с трапа самолета в Санкт-Петербурге и сели в присланную за ними машину.
Едва открыв дверцу, оба закашлялись: в плотных клубах дыма на заднем сидении находился одетый в парадную форму майор Мракобесов. Он беспрерывно затягивался папиросой и смотрел на прибывших с неприязнью.
— Где? — сказал он требовательно, протягивая ладонь и не здороваясь.
Яблочкин и Мушкина переглянулись. Уж кому-кому, а Мракобесову они не отдадут мальчика ни за какие посулы и угрозы.
Машина тронулась.
— Я доложу обо всем только генералу Потапову, — сухо ответил Яблочкин, отвернувшись.
— Что?! — гневно прошептал Мракобесов. — Вы в своем уме, лейтенант?..
Яблочкин упрямо молчал. Мушкина в знак поддержки незаметно нащупала его ладошку и стиснула в своей.
Петя слышал все, что происходит вокруг, и это все ему очень и очень не нравилось.