Красавкин раскрыл папку «На подпись» и некоторое время шуршал самыми нижними слоями, потом поднялся и протянул через стол руку, и после залежавшихся бумажек оставшуюся чистой:
– Очень приятно было познакомиться.
Никаких следов недавнего волнения или растерянности тоже не было на лице Афанасия Федоровича. Оно выражало, как всегда, ветчинную значительность и пахло хреном. И этот здоровый дух покрыл и перебил даже расстрельные канцерогены газеты «Миляжковская правда».
В институте Алексей Левенбук на следующий день не появился. Хотя встал заметно раньше обычного и даже проехал через час, хотя и в некотором отдалении, но все же мимо ИПУ по Новорязанскому шоссе. К удобной самоделке из тонких металлических прутков на крыше ВАЗ-2102 были привязаны лыжи, зеленые «Elan Impulse» – гордость и радость самого Алексея Леопольдовича, но вот что странно и необычно для семейного выезда, не лакированный «Sulov» жены Ирины, а длинные и желтые, кое-где до серебристого алюминия основы протертые «Польспорты». И это было здорово, потому что на условно запасных, старых «Пампорово» самого Алексея Леопольдовича кант был уже ни к черту. совершенно невообразимое безобразие, немыслимо кому-то предложить, а вот почтенные ботинки «Ботас», кожаные со шнуровкой на красно-черной партизанской подошве и сам бы надевал, таскал бы до сих пор, если бы не новенькие «Альпины», подаренные в прошлом году к сорокалетию.
Желтые, видавшие виды лыжи Алексей Леопольдович занял у товарища, жившего по соседству, этой зимой счастливо перепрыгнувшего на K2 с каким-то фантастическим, невиданным цветным тефлоном. Экспромтом, но лихо подготовился житель по определению неспешного и томного Самаркандского бульвара города Москвы к «последнему снежку».
И уж совсем легко и просто, после короткого вечернего звонка, как это и можно было предположить, буквально с низкого старта, собрался в дорогу житель улицы Космонавтов города Миляжково. Раз, два и готов. В половине девятого утра на обочину Новорязанского шоссе, легко поднявшись от нового микрорайона, вышел человек в синей спортивной куртке и штанах, большая сумка с белой парашютной полосой «Динамо» висела легкой колбаской на его плече, и не успел турист, скинув неудобную, найти ей чистое пятно снега возле себя, как рядом затормозили серенькие «Жигули»-универсал, с парой ярких, острых стрел на крыше.
– Обещанного три года ждут? – весело объявил пассажир, усаживаясь рядом с водителем.
Человек с мытыми сливами собачьих глаз в ответ дружески рассмеялся. Оба понимали, что речь вовсе не о давнем обещании съездить как-нибудь за город и покататься, наконец-то исполненном. Совсем иное, куда более существенное и самое главное немыслимо забавное имеется в виду. А чтобы никаких сомнений на этот счет не возникло, Игорь Валентинович Пашков, прикомандированный для наблюдения за состоянием дел к большому академическому институту, а по своим задачам и множеству закрытых тем и вовсе можно считать ящику, извлек из внутреннего кармана куртки широкий коричневый бумажник, с любимым и популярным в отечественном легпроме оттиском прибрежной крепости со шпилем, а из него достал линялое любительское фото. На мутноватом, но проникновенном два совершенно обнаженных однополых индивидуума, один изящ ный, совсем юный, а второй, без плеч, с животиком, лет тридцати семи, обнявшись, зайками позировали перед камерой со вспышкой и автоспуском.
Игорь Валентинович, придерживая снимок за белый уголок, нижним воткнул прямоугольничек в прорезь круглого дефлектора на жигулевском торпедо, фото распрямилось и завибрировало в теплой струе от печки, тут же заставив изображения двух голых субчиков синхронно волноваться. Тот, что повыше, в возрасте, с животиком, без плеч ежился и пыжился, совсем как в жизни. От неожиданного мульти-пульти эффекта водитель жигуленка, Алексей Леопольдович Левенбук, ответственный за то, чтобы сам Игорь Валентинович Пашков, точно так же, как и его предшественники и все возможные его наследники, отлично разбирались в проблематике и тонкостях горной науки, еще раз усмехнулся и, взгляд переводя на зимнюю дорогу, спросил:
– Вы завтракали? Можем остановиться в Бронницах, там очень хорошая, проверенная пирожковая.
Вишневка понравилась сибиряку Пашкову.
– Не Югус наш, конечно, но вполне. Даже подъемник есть.
– Да, – согласился Левенбук, – немного обустроить, и совсем будет Европа.
– Всех переловим да и сделаем Европу, – небрежно пошутил Игорь Пашков.
И этот невинный профессиональный юмор не понравился Алексею Левенбуку: была в нем и неуместность, и бестактность. Кому-то наружка да прослушка, а кому-то аналитика и тонкий расчет. Никогда и никого Левенбуки не ловили и не будут. Совсем иными делами занимался отец Алексея Левенбука, Леопольд Эмильевич, в большом доме в самом центре Москвы, занимался бы и сын, если бы не «разгром», как это иногда очень тихо определялось в домашних разговорах, разгром тысяча девятьсот пятьдесят третьего.
Не поддержал шутку Алексей Левенбук, и Игорь Пашков это заметил, но не обиделся. Он, сотрудник в первом поколении, молодая кровь, снисходительно и не без понимания относилcя к амбициям, обидам и прочей художественной мелочовке, столь свойственной хорошим, заслуженным и нужным, но бывшим, бывшим людям конторы.
– Бугров только, я смотрю, многовато, – заметил Игорь Валентинович с легким сожалением и тут же с привычной легкостью добавил: – А впрочем, и я не Стенмарк...
На этот раз он шуткой не промазал. Когда-то цветное фото юного Ингемара в желтой вязаной шапочке на фоне красных лыж ELAN запало в душу молодому кандидату технических наук, научило Алексея Леопольдовича экономить, откладывать и даже немного занимать, чтобы в конце концов с триумфом сделаться обладателем очень похожих, только зеленых. Но кто здесь в известном смысле Стенмарк и почему, А. Л. конкретизировать не стал. Тыльной стороной ладони Алексей Леопольдович провел по свежевыбившейся щетине, и звук, похожий на заключительную правку лезвия ножа, настроил двух товарищей на дело.
– Вперед? – спросил прищурившийся Левенбук, ставший азартным, легким, как тот шкодливый пацаненок, который, забежав вчера за дом, проехал пару метров по ледяному языку на манке дорогих французских зимних башмаков.
– Вперед! – ответил всегда прямой и легкомысленный на вид Пашков и, словно разогреваясь, очень задорно, громко, как будто бы бамбуковыми, щелкнул сухими пальцами.
На самом деле катался он весьма прилично, хотя и охал иной раз, вдруг наметав снежной трухи в серии невыставочных виражей:
– Два года не вставал, два года, не поверите...
Бугров, действительно, хватало, да и снег был мягковатым, но февральская пеленка неба сияла чистотой и солнце, пусть и слабосильное, еще пока работало на совесть.
– Отлично, отлично, – повторял Пашков.
Все ему понравилось. И склон без затей, и маленькая деревенская харчевня, по-другому и не назовешь отделанный травленым деревом «Торжок», в который Левенбук завез его уже усталого, и удивительное темное пиво с кремовой пеной, которое там подавали в мокрых кружках. Две полные с легким обедом сморили Игоря Валентиновича, и всю довольно долгую дорогу из Вишневки до Миляжково, через Луховицы, Коломну и Бронницы, он спал. Зато водитель серенького «универсала» с парой острых, окованных железом штакетин на крыше всю долгую дорогу от реки Ока и до реки Москва думал. День, проведенный среди всех оттенков белого, снега со строчками лесопосадок и точками людей, бумаги рваной и бумаги гладкой, широких листов распечаток и узеньких блокнотных, зеленоватых, голубоватых, с водяными знаками застывших водоемов, и серой линейкою дороги, все время мысли Алексея Леопольдовича возвращал к одному важному предмету, без обсуждения которого со спящим Игорем Пашковым прогулка, так славно организованная, не была бы с толком завершена. Так и осталась бы потехою без дела.
Ждал обязательного эпилога и Игорь Валентинович, когда маленький жигуленок, притормаживая, захрустел снегом и камешками на обочине Новорязанского шоссе, а потом и вовсе остановился напротив видневшихся за полем и деревьями монолитных домов нового микрорайона города Миляжково. Синяя динамовская сумка с пригодившимся термосом и не пригодившейся колбасой осталась на заднем сиденье, а сам Игорь Валентинович на переднем. Уже достаточно давно проснувшийся и к заключительному аккорду вполне готовый Игорь Пашков повернул живой лукавый глаз к Алексею Левенбуку и улыбнулся. Сизая щетина одела к вечеру лицо водителя и горнолыжника в пороховую полумаску:
– Надо помочь очень нужному человеку, – сказал Алексей Леопольдович, и черные, компотные глаза его остановились.
– Вашему аспиранту? Роману Романовичу Подцепе? – все так же дружески, приятно улыбаясь, уточнил Игорь Пашков. Мягко дал понять, что не зря свой хлеб здесь ест. Не просто так.
– Да, – кивнул Левенбук. Чистые островки кожи на его лице казались выскобленной желтой костью. – Он должен остаться в ИПУ. Должен работать в отделении, теперь... – Он помолчал, асимметричные виски блестели. – ...после всех этих перемен... с наступлением определенности... этот вопрос нужно решить...
И тут улыбка на лице Игоря Валентиновича преобразилась. Он словно вспомнил о легком утреннем недоразумении, нарушении то ли традиции, то ли субординации, то ли иной тонкой материи, касавшейся работы грязной и работы чистой, положения штатного и нештатного. Но, тем не менее, при этом никакая мстительная тень на губы пассажира не набежала. Легкая снисходительность приподняла брови и теплая ирония – уголки губ.
– Но это так просто, само собой не происходит, вы же понимаете, Алексей Леопольдович... Надо включиться в общую работу, заработать право на поддержку...
– Я это прекрасно осознаю, более того, именно это вам и предлагаю, включить...
– Отлично. Только жаль, мы всех уже разоблачили, – не мог не пошутить Пашков, отчетливо ощущая приятность самой минуты.
– Ну почему всех? – не дал ему совсем уже зарумяниться и заиграться Алексей Леопольдович.