А Ленка – всего лишь навсего в Малаховку на три копейки, и вновь благодаря вмешательству отца. Вдруг взялся за нее родитель и обустроил ей всю жизнь. Определил в расчетное бюро конструкторского отдела Гипроуглемаша. Место нашел не просто в десяти минутах езды на электричке от Фонков, от ИПУ, но и еще с отдельным свободным днем, вторником. У шефа, совершенно лысого, из-за больших ушей-ухватов похожего на тумбу с самоваром, и потому, наверное, чаи гонявшего с утра до вечера, в толстой тетради записалась: «ИПУ, весь день» – и птица. Лети на станцию с очередной переработкой очередного параграфа, чтобы вернуться вечером уже побитой кошкой с очередной правкой предшествующего. В асимметричных галках, головастиках и длиннохвостых змейках левенбуковских пометок на полях, между абзацев, строк и даже на обратной стороне листа. «См. со стрелкой» страницу делало пропеллером в руках Елены и лентой Мебиуса в ее уставших на все это пялиться глазах.
Ну да, смогла, конечно, пройти семинар в отделении и положить в совет работу, все как положено, но и Подцепа, бездушный и бессердечный умник, любимчик Левенбука, такую же счастливую формальность однажды выполнил, да только уже больше года переплетенным экземпляром, настоящим, ту куклу, что притаскивают второпях, для справки, так и не заменил. То в секторе сидит, пугая совсем уж странными и диким углами разбеганья глаз, то пропадает где-то у себя, в Южбассе. Везет везунчик и везет, везет, конца дороги не увидеть, а недотепе, рыжей Ленке, сколько назначено тогда столбов – и телеграфных, и полосатых верстовых, да и к чему, и думать не хотелось...
Но отец радовался, считал, что все наладилось, все в лучшем виде и на мази, а уж Малаховкой, сосновым раем, просто гордился. Собственноручно снятой хрущевкой с окнами в лес, заставленный, заваленный стволами, как бухта шпангоутами, мачтами галер и каравелл после убийственного шторма.
– Ну как там, хвост пистолетом? – весело спрашивал, будя междугородним по субботам, как будто этот веник-хвост – символ душевного подъема, вечнозеленого энтузиазма – и в самом деле был чем-то навроде дырокола, автоматического шила, для постоянной боевой готовности нуждавшегося только в смазке и зарядке, механике благоустроенности. А в цели, смысле, неровном дыханье, головокружительном предчувствии собственно огневого рубежа – совсем необязательно.
«Нет, якорем. Пудовой гирей, как у волчка из сказки», – хотелось буркнуть Ленке, и даже рявкнуть, но жалко было папу, маму, саму себя, но, правда, лучше бы она уехала домой, работать ассистентом в филиале Новочеркасского политехнического, чем пропадать теперь в этой Малаховке, затоне мертвых парусников, где каждый день в среде конструкторов, в бюро расчетов отбивал желанье мечтать. Враги прогресса, ретрограды и мракобесы окружали Ленку. И старые, заветренные, с душком, как тетигалина рыбешка, и молодые, шары навыкате, как у мальков, бесили своим бескрылым прагматизмом, чуть только речь заходила о диссертации, да и вообще науке. Всего высокого, красивого, без дохлой перхоти на шее.
– А, ну, значит, с перспективой вас взяли, как защититесь, сможете на замзава претендовать...
И ни один не поинтересовался, что же она, Ленка Мелехина, собственно, делает, над чем работает, да не она одна, а целый институт, центр, мекка новейших изысканий, расположившийся под боком, рядом, в десяти минутах езды всего-то навсего на быстрой, как маркий шарик Левенбука, электричке. Для них, проектировщиков горных машин, готовит революцию, переворот, засчет широкого внедрения в конструкторскую практику мат. методов и мат. моделей. Научно обоснованных и опытно проверенных, реализованных на самой современной программно-аппаратной платформе вычислительных машин единой серии.
– Да я быстрее на линеечке прикину, и всегда со мной, – хлопал себя по нагрудному карману, по механическому карандашику с блестящим клювом, почти ровесник, тридцатку еще не разменявший человек с серыми волосами, кучерявившимися, как суповая накипь. И тут же предлагал: – Комедии не любите? В Томилине показывают «В джазе только девушки». Классная вещь с Мерилин Монро. Всего одна неделя. Не составите компанию?
Плюнуть хотелось всей этой пошлости в глаза, стать семикрылой фурией и пламенем дохнуть на отвратительную смесь древнеегипетской библиотеки с холерным боткинским бараком, затасканные, засаленные, заржавевшие иероглифы и клинопись, листочки всех мыслимых оттенков гепатитной желтизны, переходящие из руку в руки, от поколенья к поколенью, тетрадочки и записные книжечки, с секретными табличками коэффициентов и эмпирическими формулами, мистической кабалой астральных схем, не объяснимых ни природой, ни погодой, а только тем, что «всегда получается». Палеолит, доледниковая какая-то косность.
– Да вы сходите, Елена Станиславовна, на завод. Вы посмотрите все в металле.
Металл, что-то еще более застывшее и мертвое, чем воск и картон. Дрянь, словно свинья без сальных отложений, не существующая, сгорающая без слоя жирной, липкой смазки. Но вновь о нем, и только о нем, получился у Ленки разговор в мартовский вторник восемьдесят пятого, как раз перед поездкой в ИПУ, беседа в маленьком, как лодочка, закутке начальника вычислительного комплекса СМ.
Молодой вдумчивый человек, не суетилка и не сухарь, независимый, на прочих непохожий хотя бы тем, что в его узкой рубочке, где между столом и полкою только на вдохе мог просквозить двуногий, стоит велосипед. Гоночный «Старт-шоссе», с карамельным огоньком рамы и бивнями блестящего руля, для зимнего хранения завернутыми вбок.
Все тот же прилипала с денатуратом потных колечек на башке, лишенных всякого объема, спутанных, грязноватых нитей, Ленке как-то поведал:
– Аркаша у нас спортом занимается в обед с весны по осень. Гоняет.
«Это вы гоняете, гусей, все до единого, – сердито трепетала Мелехина, но молчала, вновь, как когда-то в школе, научилась сама с собою и про себя разговаривать, как пионер, не выдавать секретных планов и сокровенных помыслов врагам. Только Аркадию Ткаченко, ведь он поймет, не инженер-конструктор, с узким, как птичий клювик, на нет сходящимся кругозором, все-таки факультет прикладной математики, и потом этот велосипед, изящный, нежный, хрупкий, словно остов готового к полету воздушного змея. И вновь разочарование...
– Фортран у нас есть, никто, правда, не пробовал, но есть в комплекте мат. обеспечения, – Аркадий кивнул в сторону полок. – Вот эта серая папка слева от вас, если не ошибаюсь, как раз описание...
– Можно взять?
– Берите, конечно.
На полке, между папками документации, на ровной пачке уже увядших распечаток стояли велотапки. Буквально пистолетом. Потертые акульи носы, шершавые, потрескавшиеся, словно в мелу, бока, три круглые дырки на подошве и сразу за ними грубый коготь из блестящего металла. Ни дать ни взять расплющенный и смятый спусковой крючок.
– Что это?
– Шип.
– Для чего?
– Для правильного педалирования.
– А что, бывает и неправильное? – обида захлестнула Ленку: фортепьянно-опереточное слово здесь и сейчас звучала как явная издевка. Педалировать.
– Бывает, – ответил начальник комплекса СМ очень спокойно и без тени каких-то задних, кривых как ноги мыслей. – Это когда самые слабые мышцы работают на вращение шатунов, разгибатели лодыжки и бедра...
И все-таки он Левенбука напоминал, этот Аркадий Олегович Ткаченко, – та же муравьиная синюшная щетина, вот только глаза не пара мокрых слив, а два сухих музейных, рыжих пятака:
– А на самом деле, должны работать самые сильные мышцы, сгибатели, плюс руки и спина...
– Но я... я разве не то же самое предлагаю, – почти в отчаянии, торопясь и обрывая чужую речь, едва ли не выкрикнула Ленка, – попробовать, как вы сказали, правильно педалировать, рассчитывать трансмиссии на мат. модели современными методами...
– Конечно, правильно, все правильно в теории, – и вновь ни тени на лице собеседника и матовое, чайное золото в глазах-монетках, – только сходите на завод, а это, между прочим, лучший из лучших, экспериментальный, такого оборудования в промышленности просто нет. И пусть вам скажут, могут они сделать косозубую передачу или нет, и еще спросите их про металл, про номенклатуру стали, и вы узнаете, что она у нас в горном машиностроении одна единственная 3ХГСА, ну, понимаете...
Ткаченко вдруг улыбнулся по-свойски, даже ласково, и этим, нежностью, как-то особо, глубоко и необыкновенно оскорбил большую Ленку.
– В общем... в общем, чтобы составить комбинацию из этой пары пальцев, мат. модель излишество, игра. Достаточно тех самых шпаргалок, которые вам так не нравятся, Елена Станиславовна...
– Но я ведь все равно могу попробовать?
– Конечно, только программы набивать придется ручками. ЕСовские пленки у нас пока читать нельзя...
«Вело-сипе-дист! – дрожа от возмущения, мартовский воздух царапая и разрывая своей колючей нутриевой шубкой, думала Ленка, шагая к станции. – Сгибатели и разгибатели, вращающие шатуны!»
Ее трясло, даже корежило, и оттого не сиделось на диванчике в вагоне, и весь недолгий путь Елена простояла в тамбуре, физически, костями, кожей, всеми внутренностями ощущая это сгибание и разгибание, собственное смятие, какую-то грядущую и неминуемую потерю того существенного и счастливого, что составляло ее я. Поэзию и смысл бытия.
В Фонках она вышла на платформу в своей нелепой в эту пору уже начавшего местами подсыхать асфальта колюще-режущей шубейке и двинулась к ИПУ с совсем уже убийственной, но неотвязной мыслью о том, что папина любовь ничем не лучше его ненависти. Ломает одинаковым жестоким образом и брата, и сестру.
Поднявшись по лестнице на свой этаж, рыжая сразу в сектор не зашла. Остановилась возле пускавшего дым в коридоре Караулова. Дорогой в холле рыжей Ленке встретился Гринбаум. Матвей когда-то, еще совсем недавно, полгода, может быть, тому назад, не видевший ее ни с расстояния благородной прицельной стрельбы, ни с нулевой дистанции злобного выстрела в упор, нынче с ней даже разговаривал: