Раздались восклицания, смешки, совсем иначе заскрипели стулья, победно стукнул карандаш, и секретарь, откашлявшись, заговорил в полный голос, приглашая соискателя, Р. Р. Подцепу, занять свое место на невысокой сцене. А он уже шел, перекатывая каучук подошвы со скошенного каблука на заостренный нос, большой, широкий, вновь собравшийся, сверхплотный, неделимый, и лишь глаза немного разбежались. Но именно они, слегка косящие, непарные и непослушные, создавали видимость особой, подлинной и неповторимой ученой сосредоточенности.
«Высокая степень корреляции результатов расчетов по разработанной методике с данными шахтных экспериментов, приведенными в работе и опубликованными другими исследователями, позволяют считать предлагаемую методику применимой для расчетов предельных по устойчивости параметров режима работы приводов резания для комбайнов любой энерговооруженности во всех группах типовых условий применения по разрушаемости».
Он говорил уверенно и четко, как и задумывал, мечтал, словно камешек-голыш пек блинчик за блинчиком, шел строго в графике, плавно и логично переходя от положенья к положенью, от результатов к выводам, и когда у последнего, буквально свежеиспеченного листа номер двадцать один остановился и закончил: «При этом расчетный экономический эффект от научно обоснованного выбора параметров, режима работы очистного комбайна КШ-1КГ в условиях ВПО “Южсибсуголь” составил 1940 рублей на комбайн в год», – председатель совета доктор наук профессор Сергей Прокофьевич Михайлец, сидевший весь доклад к нему вполоборота, одним крылом, косившийся через плечо, следивший краем то одного, то другого глаза, наконец шумно, как будто с чем-то решительно определившись, развернулся к кафедре, к Роману Подцепе всем телом, воробьиной серой грудью и громко, внятно на весь зал совета произнес: «Спасибо» – и эта реплика, одно-единственное торжественно сказанное слово показалось Р. Р. Подцепе громом аплодисментов. Да и не только ему одному.
Потом пришло время кроссовок из синих лилий. В. С. Чуприна зачитал свой в высшей степени положительный отзыв, как будто все еще отдуваясь, мотая круглой футбольной головой, время от времени почесывая за ухом и непрерывно покачивая одному лишь Роману видимой со сцены, сверху, ногой в неадекватной общей обстановке ученого собрания беговой обуви. Коленом упираясь в плоскость стула и вентилируя темные среды в пенале узкой кафедры, профессор Московского горного чирикал смешным дискантом:
– Следует особо отметить хорошо сбалансированное в работе соотношение глубоко и нетривиально проработанного вероятностно-математического раздела с основанной на этих теоретических разработках ясной и легко реализуемой в условиях реального производства методике технологических расчетов режимов эксплуатации горных выемочных машин.
Второй оппонент, мелкий и блестящий, как брошка на дамском платье, к. т. н. и с. н. с. ИПУ им. Б. Б. Подпрыгина Леонид Лазаревич Гитман был необыкновенно четок, элегантен и обстановке соответствовал во всех возможных смыслах. Он мысли артикулировал телевизионным тенором, не прикасался к открытым частям своего тела и не шевелил закрытыми, но вывод сделал тот же, что и первый, расхристаный, глаголы комкавший и мявший оппонент:
– Выполненная работа полностью соответствует требованиям ВАК, а ее автор заслуживает присуждения ему ученой степени кандидата технических наук.
За этим последовала скорая череда вопросов и ответов.
– Да, Моисей Зальманович, величина минимальной частоты принималась равной 1 Гц, в соответствии с рекомендациями отраслевого стандарта, вышедшего под вашей редакцией.
– Проблема, обозначенная Вениамином Константиновичем, в основном своем аспекте рассмотрена в главе второй, но безусловно требует более детального изучения и обязательно станет предметом дальнейшего исследования.
И наконец, надутый академическим собранием стратостат Осоавиахима натянул все свои швартовочные канаты. Он реял, стоял серебряным бутоном, готовый или взлететь, или взорваться с разведчиками будущего Усыскиным, Федосеенко и Васенко внутри. Голосование. Объявлено.
Новая пауза, наполненная дезинтегрирующими звуками, разрывающими единство времени и пространства на шелуху и мусор, опять скрип стульев, шарканье ног, какие-то восклицания, звон чайных ложечек и ноющий гнус неукротимого телефонного вызова из-за вновь распахнувшихся дверей в коридор. А потом последнее собрание всех частей и деталей механизма воедино. Оглашение ученым секретарем результата:
– Шестнадцать – за, ни одного голоса против.
16 : 0. Дальнейшее Роман Подцепа помнил, как снятые бинты. Частями и кусками. Ему пожимали руку, обнимали, что-то невероятно приятное говорил Левенбук, а потом и сам Михайлец. Но что, Роман не мог понять, падежные окончания прилагательных «отличный» и «замечательный» звенели в башке йотами, и лишь одну-единственную мысль ковали: «Позвонить. Скорее позвонить домой. Сказать, что совершилось. Все. Победа. Есть».
Но его не отпускали, секретарь ученого совета куда-то вел, знакомил со стенографисткой, Рома записывал номер телефона розовощекой женщины, потом какую-то необыкновенно важную ерунду втолковывала помощница секретаря, носатенькая бабка с седой копной на голове.
«Скорее, скорее. Позвонить. Восемь часов. Все уже дома. Ждут! Ждут!»
Но еще надо было открепить листы, свернуть в толстую трубку, схватить бумагой на ершистых концах...
На лестнице о чем-то мирно разговаривали Райхельсон и Воропаев.
– Поздравляю, молодой человек, отличная работа, – сказал завотделением разрушения и протянул новоиспеченному кандидату технических наук руку.
– Спасибо, Моисей Зальманович, большое спасибо.
– Это вам спасибо, нам-то за что? – заметил наставительно, но со вполне располагающей улыбкой В. К. Воропаев, заведующий отделением электромеханики. А майский двор ИПУ встретил не воздухом, а чем-то напрочь избавляющим тело от веса. Медовым сиропом счастья.
В Южносибирске была уже почти половина девятого вечера, когда Р. Р. Подцепа добрался до телефона. Половина девятого, но трубку на том конце провода не сняли. Долгие длинные гудки тянулись безнадежно, как резина. И, как резина, обрезались. КПВ. Когда-то, еще на первом году аспирантуры, Андрей Панчеха, в те времена еще Андрей, не долбанувшийся совсем Махатма, а бывший сержант отделения связи артиллерийского полка, всех удивил познаниями. Ну да, в Вишневке. Контроль посылки вызова. Ответ местной станции. А что там? На той стороне?
Тревожный, продолжительный и резкий междугородний вызов. Его, Романа, ножевой, московский. И, может быть, именно поэтому... поэтому легко определяя и дифференцируя, и не берут трубку? От этой дикой мысли Роман Подцепа задохнулся и сел. Стек черной краскою на стул, дубовый прочный трон из незапамятных и баснословных времен ВИГА, но, всем законам вопреки, опоры под собой не ощутил. Продолжил бесконечно сползание и размывание.
«Не может быть! Просто ошибка. Сбой местной или дальней станции. Не “К”, а “Л”. ЛПВ. Ложная посылка вызова. Андрей, бывает ли такое? Ну-ка ответь! Махтама? Нет! Не посылка вовсе. Бред. “Бэ”, Чушь. “Че”...»
– А, вот ты где! Я так и думал, досыпаешь, – объявил Гарик Караулов, влетая в сектор. – Давай, поехали, начальник всех до метро везет. Лафа! На заднем сиденье докемаришь.
Паденье прекратилось.
Там, вспомнил Роман, там где-то рядом с «Лабиринтом», на той же стороне Калининского есть междугородные телефоны-автоматы. Какая-то, наверное, сейчас, в пятницу вечером, всеобщая перегрузка линий... ну да, так было, прошлой осенью, ну как же он мог позабыть... «А у нас ничего, ни одного звонка», Маринка говорила... Конечно, весна и осень, вода в колодцах с проводами, а к ночи, через два-три часа, все эти «эЛ», и «Бэ», и «Че», подсохнут, сгинут, отпадут, как «А» и «Б» в детской считалке, и он прорвется, услышит голоса своих. И вздох: «Заждались, что же ты так долго, мы прямо извелись...» – «Ты представляешь, связь не работала, опять, и именно сегодня...» И долгое «ура» затем уже, сейчас же и немедленно.
На крыльце Гарик остановился, но зажигалкою не щелкнул и сигарету вставленную загодя, еще на лестнице, в мокрую пасть не запалил. Индустриальная, бензиновая радуга энтузиаста, с утра сегодня переливавшаяся на его ряшке, в один короткий миг стала самым обычным липким сальцом, и даже прянул душок.
– Хе, – сказал И. Караулов, тыкая пальцем в чистый воздух, в легкую тень под кленами, вправо за полосой асфальта, – туда-сюда-обратно. Весь день гужуются. Вот это, я понимаю, свадьба.
Под ветками два пса, два непотребных, два немыслимых урода со спятившей ковровой фабрики, из смеси шелка, шерсти и овса, более крупная, мосластая, в кружевах овечьих сука и короткошерстый, слабогрудый кобелек, паршивый, даже не в яблоках, а в тухлых со стрелками картошках, не двигались и ни туда, и ни обратно, стояли с важной задумчивостью зад к заду.
Романа передернуло.
Какая мерзость, какая дрянь, и почему всегда и неизменно именно здесь, в минуты, полные надежды, веры и любви, жизнь под нос ему пихает эту свою изнанку, словно смеясь и издеваясь, и всегда, неизменно в одном и том же образе, в одном и том же виде. Слюна, свалявшаяся шерсть и гнили липкие две стрелки на крыльях шнобеля. Что она хочет этим всем сказать? То со спины кидаясь в темноте, то непристойно и лениво разваливаясь прямо перед глазами...
– Залить их гипсом, – сладко и мелко заржал рядом с Подцепой Гарик.
– Зачем? – очнулся и с вызовом спросил Роман.
– Классный монументик творческому акту. И место очень подходящее... – тут Караулов как будто осекся, скосил свой ржавый, гнусный глазенап и снова весь зацвел полезной в хозяйстве химией: – Ах, не подумал, теперь с тобой поаккуратней надо...
– Это почему?
– Ну как? Через полгодика начальником моим уже будешь... И. о. как минимум.
И удивительно, что этим же решительным суждением, вердиктом закончился и маленький банкет, скорее ужин, действительно семейное торжество в темном закутке арбатского «Лабиринта», которое не посетил, конечно, же никто из приглашенных, ни осторожный Гитман, ни всем ветрам распахнутый Чуприна. Хотя и выпивать-то особенно не выпивали, и в стольник, даже в девяносто Ромка с водкой и чаевыми легко вложился. Другое дело, что серебро, пятнашки пришлось у всех занимать, но это уже после того, как в вестибюле ресторана, уже прощаясь, какой-то особенный, не с оружейным, вороньим отливом на щеках, а с бархатным, нежно-лиловым, Левенбук сказал: