Вслед Гною неслись выкрики Игорька, но он продолжал брести вперёд, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, не разбирая дороги, отключившись от ненавистной реальности. Рядом взвизгнула тормозами маршрутка, едва успевшая его обогнуть; микроавтобус заскользил по грязному укатанному снегу под аккомпанемент ругани на таджикском языке.
В себя он пришёл в кромешной тьме посреди какого-то поля. Резко похолодало, бомбер не спасал от ледяного ветра, щеки горели. Ошалело оглянувшись по сторонам, Гной понял, что миновал их с Игорьком микрорайон и забрел в долину смерти. Никаких душевных и физических сил у него больше не осталось, поэтому он лег на стылую землю рядом с измазанной чем-то коричневым заледенелой газетой и закрыл глаза.
Следующая вспышка сознания озарила Юрика уже посреди съемной квартиры. Видел он себя как персонаж шутера от первого лица: управляемые чужой волей, его собственные руки складывали в спортивную сумку штаны, майку на два размера больше нужного с логотипом «Планеты Копро», выкидуху с рунными слотами и два новых томика боевой фантастики, отложенные ранее на чёрный день.
Чёрный день настал.
Вокруг бесновался Игорёк, выкрикивающий в лицо зомби-Гною ужасные слова:
– Это, так ты и нож у меня спиздил! Дядьвитя тебя точняк закроет, я, это, заявление напишу! Чики-пуки! Куда ты, это, собрался?! Щас Вагран приедет тебя резать!
Вагран?..
– Я ж тебе, это, говорил, что с Танькой аккуратно надо! Там муж, это!..
Слово «муж» (о котором Игорёк ранее не упоминал, но сейчас это было уже неважно) снова отключило Гною когнитивные способности. Дальнейшее происходило короткими сполохами: вот он стоит, пошатываясь, посреди железнодорожного вокзала. Вот стоит, пошатываясь, посреди другого железнодорожного вокзала – в Москве их оказалось несколько. Вот полулежит на грязной скамейке в окружении чьих-то полосатых баулов, щурясь на висящие на стене часы. Вот перед ним проплывает доброе круглое лицо знакомой проводницы Нюрки. Вот несколько купюр, спрятанных им за подкладкой бомбера на, совершенно верно, чёрный день. Вот мерно трясущееся купе. Вот почему-то врач в белом халате, лезущий ему деревянной палочкой в рот. Вот пульсирующая красная бездна, в которую он валится и никак не может достичь дна.
Бездна рассосалась, оставив похудевшего и осунувшегося Гноя на скамейке посреди зала ожидания Западносибирского железнодорожного вокзала. Было стылое серое утро. Последние несколько дней из жизни полностью выпали: в процессе блуждания по долине смерти он заработал воспаление легких и только благодаря бескорыстной заботе доброй женщины Нюрки не только не умер, но и благополучно прибыл в место назначения. Правда, сумку с майкой, фантастикой и кладунцом у него, конечно же, украли.
Юрик сел в троллейбус – позабыв, что денег на проезд у него нет. Усатая женщина-контролер начала было биться в предназначенной для таких случаев истерике, но злостный неплательщик повел себя неожиданным образом: вместо того, чтобы качать права или хотя бы попытаться убежать, он молча встал и побрел к двери.
– Ты что ж, ладно, – неожиданно для себя вздохнула контролёрша. – У самой сын с тюрьмы недавно… Ехай уж.
Гной поехал. За заледенелыми окнами троллейбуса ползли знакомые с детства улицы. Москва, объективная журналистика, волки с муссобитами, Игорёк и сбежавшая невеста вспоминались расплывчато, как быстро выветривающийся из головы сон.
На пропахшей мочой лестничной площадке перед дверью родной квартиры он замешкался: нажать кнопку звонка означало сдаться, навеки забыть о почти уже исполнившейся мечте, перечеркнуть все свои достижения последних месяцев. Низвергнуть самого себя с Олимпа объективной игровой журналистики обратно в мир смертных! Жить обычной серой жизнью, жизнью… читателя.
Гной нажал кнопку дверного звонка.
Сигельдым чорт
Унесённый ветрами игровой журналистики из родного дома, Юрик о возвращении почти не думал – а если и думал, то представлял его себе совершенно иначе. Из Москвы казалось, что Западносибирск будет тесен ему в плечах, все давние обидчики будут посрамлены и унижены, а в кармане будет лежать пачка денег и обратный билет на самолёт, купленный с таким расчётом, чтобы вписаться в дедлайн сдачи очередного номера «Мании страны навигаторов». В эту версию реальности встреча с мамой как-то не вписывалась: об этом Гною было думать неинтересно и он в общих чертах обозначил сам себе, что гражданка Неловко при виде возмужавшего сына разрыдается, схватится за сердце и побежит варить вкуснейший домашний борщ. Его не смущало, что, во-первых, никакого борща мать сроду не варила, а во-вторых, за несколько месяцев даже не попыталась выйти с ним на связь.
Последнее обстоятельство моментально получило объяснение: Елена Борисовна открыла дверь, поморщилась при виде Юрика, развернулась и молча скрылась в квартире. Гной успел разглядеть, что мать заметно беременна.
Дома уже ничего не напоминало о его, Юрика, присутствии: кот исчез, по всем горизонтальным поверхностям были разбросаны мужские вещи, в ванной стояла незнакомая разлохмаченная зубная щетка и лежала забитая густым черным волосом электробритва «Филипс», – в квартире кто-то жил! Гной пошёл в свою комнату проверить, что стало с полной коллекцией «Мании страны навигаторов» начиная с самого первого выпуска, и понял, что комната больше не его, а на месте аккуратных стопок с журналами разбросаны какие-то бухгалтерские талмуды, обрывки распечаток и диски «2Ж: Бухгалтерия». Гной сел на свою бывшую кровать и гулко закашлялся.
Терзаемая токсикозом и сопутствующим ему скверным настроением гражданка Неловко вскоре немного смягчилась. За обедом (Гной впервые за несколько месяцев ел горячий куриный суп – бегство начинало казаться не такой уж позорной затеей) выяснилось, что Виктор Сулейманович обещал вот-вот развестись с женой и официально стать его, Юрика, отчимом (бегство снова стало выглядеть позорно). Развод затягивался, потому что Эта Сука, как мама называла предшественницу, плела интриги и вставляла палки в колеса, но будущий отчим был полон решимости и даже уже перевез часть своих вещей! Вся эта информация пролетала как бы сквозь Гноя: он хлюпал вчерашним супом, невпопад кивал и безуспешно пытался уместить себя в формат новой-старой жизни. Юриков будущий братик, продолжала Елена Борисовна, был своего рода доказательством серьёзности намерений Виктора Сулеймановича – не такая же он, в конце концов, скотина, как этот подонок Черепанов!.. Кажется, мама поняла, как сильно повзрослел сын: в сказке про капитана дальнего плавания необходимости больше не было.
Потянулись странные дни.
В школе его восстановили – правда, директриса, как она это называла, «пошла на принцип» и настояла на том, чтобы Гноя оставили на второй год. Поначалу он этому обстоятельству даже обрадовался: не будет бесконечных подколок со стороны Леши Кривенко ака Корявого, да и среди младшеклассников он будет королем!.. Новые одноклассники, впрочем, оказались скотами ещё похуже старых (Гной сразу понял, из кого потом вырастают проклятые эстетствующие), а Корявый не только никуда не отстал, но и взял моду регулярно приводить в школьный двор своих мутных бурситетских друзей «посмотреть на москвича».
Юрик почему-то думал, что провинциалы должны испытывать к москвичам уважение, всячески перед ними лебезить и преклоняться; как выяснилось, дело обстояло радикально противоположным образом.
– Слышь, а по натуре в Москве все пидоры? – спрашивал Юрия Черепа очередной будущий резидент западносибирской колонии для малолетних преступников. (В «натуре» ударение было на первый слог.)
Как быстро понял Гной, правильного ответа на этот вопрос не существовало. Если сказать «нет», собеседникам становилось очевидно, что он просто защищает пидоров – за это полагалось телесное наказание. На положительный ответ бурситетчики реагировали молниеносно: «А откуда ты знаешь, га-га-га?!» И всё равно его били. Гордое молчание приводило ровно к таким же последствиям, только били в два раза сильнее.
Проблемы эти, по крайней мере, были простыми и понятными – в отличие от хитросплетений объективной игровой журналистики. В Западносибирске все причины имели быстрые следствия (неуважительно ответил собеседнику – получил по почкам), тогда как в «Мании страны навигаторов» всё цеплялось одно за другое, змеилось, отращивало псевдоподии и притворялось не тем, чем на самом деле является. Вспоминая недавнее прошлое, Юрик неожиданно для себя начинал склоняться к бурситетскому мнению о жителях столицы.
Журнал он некоторое время продолжал по инерции покупать, но понял, что не может заставить себя читать его дальше «Слова редактора»: тексты там ничем не отличались от выступлений Поплавского, но публиковались под портретом Арнольда Шварцнеггера и с мучительной безглазой подписью Игорька. Никакой информации о смене собственника в выходных данных не было – «Манию страны навигаторов» продолжало издавать ИП «СТРАНАВИМАНИЯ ПАБЛИШИНГ ВОРЛДВАЙД». Обзоров, дисков и дырочек от скрепок меньше не стало. Судя по всему, исчезновение замредактора отдела читов не в полной мере парализовало выход издания.
За Алиной Петрозаводской к школе приезжал уже другой носатый на другой подержанной иномарке, причём через неделю стал приезжать вообще третий на третьей. Вскоре Гной перестал вести им счет.
Нехотя наступила весна. Окончательный переезд Виктора Сулемановича всё ещё должен был состояться со дня на день, но Гной уже догадывался, к чему идёт эта ситуация – Эта Сука очевидно не собиралась сдавать позиции без боя. Заехать обратно в собственную комнату мама ему категорически запретила, поэтому он угнездился на диване в «зале». Обратно привыкать к дому после Игорьковой норы было непросто: он ещё долго рефлекторно проверял на входе в туалет, не наблевано ли там, а также шарахался от голого пола, не покрытого несколькими слоями всякой дряни.
В апреле мама заставила его, как она выражалась, «справить» паспорт и заодно получить загран – Гной затаил было дыхание в предвкушении удивительных приключений в летней Турции, но оказалось, что после рождения братика мама намеревается отправить его жить к дальним родственникам в Казахстан, потому что так «будет лучше для всех». Юрик находился в таком состоянии, что даже не сильно огорчился этой перспективе – он давно уже подозревал, что волки избили его до полусмерти и теперь он лежит в коме, во власти видений затухающего разума.