лию.
Я неосознанно повторила движение Артенсейра, все еще слишком потрясенная, чтобы действовать обдуманно.
— Вы знаете, какие опасности связаны с нашим долгожительством? — поинтересовался Маорелий.
Я кивнула и, справившись с оторопью, попросила:
— Ко мне можно обращаться на «ты». Вы же высший… — добавила зачем-то.
— А вы — Артенсейр, — улыбнулся он. — Но я благодарен за разрешение. Тогда прошу, называйте меня по имени и тоже на «ты».
Я вновь кивнула, окончательно теряясь в происходящем. Незнакомый демон вел себя странно, очень странно. И это пугало.
— Тебя не успели представить высшим, как мою подопечную, — произнес Кеорсен. — Демонам всех родов пришлось бы обращаться к тебе на «вы» или махра Артенсейр. Было бы забавно посмотреть на их лица в этот момент. — Его губы растянулись в хищной улыбке.
Я же мысленно возблагодарила Великого, что уберег от подобного счастья. Боюсь, такого унижения многие высшие мне бы не простили. Тогда даже я не дала бы за свою жизнь ни монеты.
Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и снова посмотрела на Маорелия.
— Речь о скуке? — уточнила, возвращаясь к основной теме.
— О нежелании жить, — поправил он. — За свою долгую жизнь я дважды подходил к опасному краю. Причем оба раза относительно недавно. Впервые — чуть меньше тридцати лет назад. И тогда виной всему действительно была скука. Я не настолько силен, чтобы бросить вызов пятому роду, да и, по правде сказать, не настолько амбициозен. Меня устраивает положение моего рода в иерархии высших. Науки изучены, вина испробованы, танцы исполнены, ласки испытаны… Все стало слишком знакомым, слишком обыденным. — Маорелий вздохнул. — Когда ничто не может заставить сердце стучать хоть немного быстрее, оно будто замедляется. Все сильнее и сильнее, до тех пор, пока не остановится совсем. Не в буквальном смысле, но очень близко к этому. Жизнь блекнет, как выцветшая на солнце картина. Теряет вкус… так мы говорим. В какой-то момент я даже подумал, что уйти за грань — действительно выход. Лучше так, чем жить в пресном, обесцвеченном мире. А потом я встретил ее…
Высший взял с подноса чашку и сделал глоток. Провел пальцем по тонкому витиеватому рисунку, бегущему по краю. Вздохнул. Снова посмотрел на меня.
Все его действия были очень тягучими, задумчивыми. Он словно собирался с силами, чтобы продолжить. Я не торопила. Кеорсен тоже.
— Весна в том году выдалась необыкновенно пышной, — наконец произнес Маорелий. — Деревья в саду цвели как никогда прежде, наполняя воздух сладким ароматом. Но она цвела много ярче. Такая юная, хрупкая и… неповторимая. Рабыня… — выдохнул он с грустной улыбкой. — Простая рабыня. Вот только во взгляде ее зеленых, как весенние листья, глаз было больше жизни, чем во всем моем замке. Она казалась самой жизнью, ее воплощением. И она вернула к жизни меня. Я дал ей имя. Лиуртания, что значит «одаривающая». — Маорелий на несколько секунд прикрыл глаза.
Я молчала и теперь даже боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть, не помешать. История казалась невозможной, но вместе с тем я верила каждому слову.
— Лиуртания увлекла меня настолько, что я забыл все правила, все традиции и ограничения, предписанные нашему виду. Не думаю, что любил ее… Любовь — слишком нехарактерное для нас чувство. Конечно, возможное, — высший качнул головой, — но настолько редкое, что почти недостижимое. Одно могу сказать точно: я нуждался в Лири, в ее глазах, смотрящих на меня с восторгом и нежностью; в ее руках, таких тоненьких и хрупких, но обнимающих меня с такой силой; в ее теле… В том желании жить, которым она так щедро делилась со мной.
Маорелий снова опустил взгляд и провел подушечкой большого пальца по ободку фарфоровой чашки. Может, я ошибаюсь, но мне казалось, высший не хотел, чтобы мы заметили эмоции на его лице. Вот только голос порой бывает таким же ненадежным, как и глаза. Если чувства, живущие в душе, сильны, он выдаст их едва слышной дрожью, сипом на последних звуках, самим тембром.
— А потом Лири вдруг забеременела. Хочу, чтобы ты поняла, Сатрея: считалось, что наши виды несовместимы. — Маорелий вздохнул и посмотрел на меня. — Что если столь отвратительная нашему виду связь все же случится, она не сможет принести плоды, ибо сам Великий против подобного кровосмешения. Но к нам Великий был милостив. Только вот мы с Лири оказались не готовы к его дару. Скажу честно: мы оба испугались. Не знали, как отреагирует свет, какая судьба ждет младенца. И главное, мы понятия не имели, какого вида он будет. — Маорелий прервался на глоток чая. Потом продолжил: — Пока еще можно было скрывать беременность, Лири работала в замке как обычная рабыня. Я же пытался найти решение. На тот момент Лири было почти восемнадцать, и это значило, что совсем скоро она попала бы в центр репродукции. Времени не оставалось, счет пошел даже не на месяцы — на недели. Я искал удаленное место, где мог бы спрятать Лири, и нашел его. Эта поляна находится на границе нескольких земель, но в то же время не принадлежит ни одной из них.
В этот момент Кеорсен хмыкнул, явно готовый оспорить последнее заявление, но в разговор все же не вмешался.
— Несколько дней я возводил купол, вливая в него почти всю свою силу. Едва ли не выжимая себя до капли. Потом через клятвы на крови вынудил пятерых темных помочь мне возвести дом. Пространственная магия слишком сложная, один я бы не справился.
— А не было опасений, что темные выдадут ваше убежище? — не сдержала я вопроса.
Маорелий усмехнулся.
— Мертвые, к счастью, болтливостью не отличаются, — заметил он, а я неосознанно отодвинулась.
Мне не понравилось, как просто он говорил о принесенных жертвах.
— Я должен был защитить Лири, и я это сделал. — Впервые с начала разговора в голосе Маорелия появились стальные нотки. — Потребовалось бы убить больше, убил бы больше. Не задумываясь. Я защищал свое, — произнес он таким тоном, словно это объясняло все. К моему удивлению, Кеорсен одобрительно кивнул. — Когда последние приготовления завершились, я перенес Лири сюда, а сам подал документы о смерти рабыни. Обычная формальность. Тела в таких случаях обычно не просят предоставить, ведь зачастую их не остается вовсе.
Я вспомнила огненный вал и то, каким образом он уничтожает жертву. Поежилась.
— С того момента Лиуртания существовала лишь для меня одного. Здесь, в этом доме мы спрятались от всего мира и наслаждались нашим неправильным счастьем. Мы провели вместе удивительную, полную жизни зиму, а с приходом новой весны Лири родила девочку, так похожую на человека. Похожую, — повторил он. — Но человеком она все же не была. Маленькая полувысшая с глазами цвета аметистов… Я назвал ее Сатрея — «первая на небосклоне звезда».
— Нет, — выдохнула я, мотнув головой.
Наивное, непроизвольное действие — словно соверши я его, и сказанное действительно окажется неправдой. Вот только Маорелий смотрел внимательно и будто с давящей на плечи уверенностью, не позволяющей усомниться в услышанном.
Воздуха резко перестало хватать. Я открывала и закрывала рот, но не могла сделать даже крошечный вдох. Все мои представления о себе, все, во что я верила… сам мир, казалось, перевернулся. Ноги внезапно ослабли, и я начала медленно оседать. В одно мгновение Кеорсен оказался рядом, подхватил меня на руки и крепко прижал к себе.
— Дыши, маленькая демоница, — прошептал он мне в волосы. — Будь сильной. Борись с собственной слабостью. А со всем остальным буду бороться я.
ГЛАВА 32
Я почти ничего не слышала. Перед глазами плыло. Дышать по-прежнему удавалось с трудом. Самой себе я казалась крохотной лодкой, попавшей в бурю в открытом море. И лишь крепкие объятия да стук сильного сердца удерживали меня, точно якорь, не позволяя урагану жизни вытолкнуть мое суденышко в опасные воды.
Голос Кеорсена, его запах, губы, едва касающиеся моих волос, само присутствие высшего рядом помогло побороть приступ слабости. Я посмотрела в серебристые глаза и взглядом попросила отпустить меня. Потом повернулась к Маорелию.
— Что случилось с Лиуртанией? — Мой голос прозвучал тихо, но твердо.
Демон тяжело вздохнул. Сейчас, впервые с начала разговора, я увидела в синих глазах отпечаток прожитых сотен лет: усталость, мудрость, смирение.
— Она умерла, когда тебе едва исполнилось три. Легочная инфекция. Я прилетел слишком поздно, чтобы помочь. Лири пробыла со мной еще лишь полдня, а на закате я похоронил ее.
— Где?
— В лесу неподалеку. Под магнолией.
Я прикрыла веки, вспоминая. Вблизи растет лишь одна магнолия: приземистая, раскидистая, протянувшая ветки во все стороны, точно в стремлении обнять окружающий ее лес. Отправляясь за травами, я несколько раз проходила мимо нее и каждый раз останавливалась, пытаясь представить, насколько пышно она цветет по весне. А оказывается…
— Благодаря демонской крови ты не заразилась, — продолжил Маорелий. — Но что с тобой делать, я не представлял. К тому моменту твои силы уже пробудились. Я знал и о невосприимчивости, и о возможности разрушать нити заклинаний. Скажу честно, твои силы меня пугали. В мире, где все держится на магии, не допустят существование ребенка, разрушающего ее. А если этот ребенок еще и полукровка человека и высшего… Как только о тебе узнали бы демоны Круга или Совета Старших, убили бы нас обоих. Забрать тебя к себе я не мог — ты слишком походила на человека, и в замке тебя ждала бы судьба рабыни. Да и отсутствие номера вызвало бы лишние вопросы. Тогда я нашел рабыню. Очень умную рабыню, надо сказать. В обмен на более высокое положение, на постоянную помощь с моей стороны она согласилась принести мне клятву жизни и заботиться о тебе.
Я не понимала, что сжимаю кулаки, до тех пор, пока Кеорсен не коснулся моих напряженных пальцев. Маорелий, если и заметил движение Артенсейра, не подал виду. Он продолжал методично ломать все мои представления о мире и обо мне самой.
— Список требований у рабыни был внушительный, — усмехнулся он, — но я принял его почти без оговорок. Самым сложным оказалось устроить ее перевод на должность помощника библиотекаря в восточном книгохранилище. Все-таки рабынь с черновой работы в увеселительных домах нижних неохотно допускают до ответственных должностей. Тогда мне пришлось задействовать едва ли не все связи, но при этом использовать их максимально осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Однако мне удалось, — с нескрываемой гордостью заметил демон. — И все ради твоей защиты, чтобы ты выросла кем угодно, но не рабыней.