— Местные осьминоги тебе не понравятся, — тихо говорит Алиханов, склонив ко мне голову.
Подняв на него глаза, хочу спросить, зачем он притащил меня сюда, но его прямой и непреклонный взгляд намекает на то, что он не собирается принимать моих претензий. Впервые за все время нашего общения я вдруг понимаю, что до этого он позволял мне думать, будто мы “на равных”, но это не так. Это открытие бросает тень на мое лицо, может быть поэтому его глаза становятся опасно колючими.
Выпрямившись, он достает из внутреннего кармана пиджака звонящий телефон и, извинившись, покидает стол. Следя за тем, как он исчезает из виду, вытираю о колени вспотевшие ладони.
Голос Романа, переложенный на английский, пробирается мне под кожу также, как и завернутый в родной язык. Мне пробирается под кожу тот факт, что в отличии от меня, раскосая американка не чувствует никакого стеснения и напряжения. Ее платье идеально облегает грудь, через тонкую ткань проступают соски, и это настолько же сексуально, насколько и сдержанно, потому что перед ее чертового платья — образец приличий, за исключением того, что на ней нет лифчика. Я не знаю ее имени. Я его прослушала. Вскидываю вверх глаза, когда она вдруг поднимается со стула, собираясь отчалить в “дамскую комнату”. На то, чтобы это понять, моих познаний в английском хватает так же. Весь мой диссонанс превращается в настороженное ожидание, когда мужчина делает то же самое — покидает стол, оставляя меня один на один с мужчиной моих оглушительно идиотских грез.
Решая не прятаться, будто страус, поднимаю голову. Постукивая по столу своими длинными пальцами, он задумчиво смотрит в потолок, будто столетний, черт его дери, мыслитель. Его жилистые руки покрыты загаром, как и его лицо. Где он был, с кем и зачем… меня это не касается, но дышать от этого не становится легче.
Опустив на меня глаза, смотрит так, что выпячиваю вперед подбородок. Оценив мой жест, делает глубокий вдох и все же решает заговорить:
— Лучше сними эту херню со своей руки и верни ему обратно.
Автоматически накрываю ладонью запястье, чувствуя, как закипает в венах кровь. Все дерьмо в моей жизни случалось со мной именно после таких всплесков, но сегодня решаю ни в чем себе не отказывать!
— С чего бы мне это делать? — бросаю холодно, покосившись на квадратную арку за его спиной.
Даже несмотря на то, что его компания самая вожделенная и самая ненавистная для меня на свете, я все равно чувствую проклятое тепло в своей груди. Кроме Романа Геца в этом городе его давала мне только Ксюша.
— Таких, как ты, он съедает на завтрак, — поясняет мой бывший любовник. — Он не для тебя.
— Таких, как я? — уточняю с горечью. — Это каких?
Глядя на меня неподвижно, он сжимает губы и проводит по лицу рукой, выпрямляясь на своем стуле.
— Думаю, ты понимаешь о чем я.
— Нет, — трясу головой, ударяя по столу рукой. — Ни черта я не понимаю! Думаешь, ты что-то обо мне знаешь?! Ты ничего обо мне не знаешь, понял?!
Наблюдая за тем, как тяжелеет его взгляд, сжимаю в кулаки руки. Кровь ударяет по щекам, и я ненавижу себя за эту дремучую несдержанность. Но раз уж я крестьянка, буду ею во всем!
— Спишь с ним? — вдруг меняет он тему, игнорируя мой всплеск.
— А ты с ней? — киваю на свободный стул по его правую руку.
Он молчит, и это больнее, чем удар кулака. Лучше бы я не спрашивала. Лучше бы не делала этого.
— Знаешь… — сиплю, сглотнув. — Мне все равно. Вам, большим мальчикам, нравится думать, что за деньги можно все купить, но это не значит, что все продается.
— Все продается, — жестко говорит он. — Поверь.
— Иди к черту, — хватаю со стола меню, собираясь погрузиться в него по самые уши.
— Советую тебе прислушаться к моим словам, — убедительно повторяет он.
— А я тебе — к своим, — бросаю ему.
— Он не для тебя.
— Я послала тебя к черту.
Оставив меня в покое ровно на полминуты, он вдруг раздраженно сообщает:
— Я знаю о тебе кое-что.
Стараясь дышать ровно, поднимаю на него глаза.
— Размер моего лифчика? — выгибаю брови.
Прижавшись губами к сцепленными в замок кулакам, обводит глазами мое лицо. Думает пару секунд, прежде чем поделиться:
— По-моему, твоему лифчику не помешало бы трехразовое питание.
— Я ему передам, — изображаю фальшивую улыбку.
— Передай еще кое-что, — любезно просит он.
— Обязательно.
— Не забирайся в мышеловки, из который не знаешь, как выбраться.
— Не заставляй показывать тебе средний палец, — рычу, потому что его проклятые намеки бередят мои собственные инстинкты!
Это злит, особенно когда чертов великий умник, подавшись вперед, предупреждает:
— Попробуй показать мне средний палец.
— С удовольствием! — подаюсь вперед в ответ, но отшатываюсь, опустив в меню пылающее лицо, потому что маяча своими идеальными сиськами, на стул рядом с ним опускается совершенная американка, которую я даже не заметила.
Может мне и не помешает трехразовое питание, и это точно произойдет не сегодня. Но глядя в меню, я вижу только гневное лицо господина Геца, и от этого у меня просыпается кое-какой аппетит, так что я, по крайней мере, могу рассчитывать на ужин.
Он выбрал говядину, как и я. Но, в отличии от меня, довольно быстро и безжалостно разделался с ней полностью, отправив в рот пластинку жевательной резинки.
Если бы меня спросили, я бы ответила, что превращать прием пищи во что-то ленивое и праздное — не в его привычках. Кажется, в его рациональной башке такое просто не укладывается. Может быть поэтому во вторую нашу встречу он притащил меня в кафе самообслуживания? Потому что тащиться в ресторан для того, чтобы за секунду проглотить первый попавшийся стейк — бесполезная трата его драгоценного времени?
Я не собиралась прятаться от его глаз, как мышь. Ведь он сидит напротив! И у меня такие же права смотреть на него, как и у всех остальных, вот только они, его глаза, задержались на мне единожды и с единственной целью — продемонстрировать его умение прожигать ими в людях дыры на расстоянии. К своему счастью, я тоже умею кое-что, поэтому своим взглядом посоветовала ему засунуть все его таланты себе же в задницу. Кажется, он все правильно понял, потому что за молчаливыми «советами» ко мне больше не обращался, но это не значит, что я могу просто игнорировать его присутствие.
Его слишком много!
По крайней мере я съела половину, а это уже победа, и запихивание в себя ужина отличное занятие, чтобы отвлечься от журчащей вокруг меня беседы. Отвлечься от нее, просто абстрагироваться от всего происходящего и уйти в себя, поскольку я присутствую за столом в качестве предмета мебели, и эти правила игры безоговорочно приняли все, включая Алиханова, который на время просто забыл о моем существовании.
Блуждая по столу, мои глаза то и дело натыкаясь на чертовски красивые мужские руки, которые небрежно орудуют столовыми приборами, заставляя вспоминать о том, какие они, эти руки, черт возьми, умелые. И то, что мои собственные руки в его ладонях просто тонут. В его ладонях тонули не только мои руки, а также моя грудь, и мою талию он тоже мог ими обхватить, особенно сейчас.
Но когда этот невыносимый ужин подходит к концу, я вдруг понимаю, что все это время в глубокой, невыносимой тайне наслаждалась его присутствием где-то поблизости. Осознание давит на плечи и виски, пока мужчины пожимают друг другу руки, обмениваясь прощаниями.
Оставшись за столом одна, я чувствую себя одной в целом мире.
Сложив под грудью руки, просто наблюдаю, не слыша ничего, кроме тишины внутри себя. И даже когда ловлю на себе один из этих его взглядов, просто отворачиваюсь, глядя на какую-то старинную географическую карту во всю стену этого зала. Чтобы не думать о том, что, возможно сегодня, я в самом деле вижу его в последний раз. Позволить этому осознанию осесть на мозгах — значит позволить слезам проступить на глазах, а я этого не хочу.
— Как насчет вина? — вернувшись на свое место, Алиханов с безмятежным видом рассматривает мое лицо.
— Нет, спасибо, — позволяю ему смотреть и сама смотрю в ответ.
Черты его лица достаточно броские, чтобы не затеряться в толпе. Достаточно мужественные, чтобы не приходилось сомневаться в том, что он мужчина, а не мальчик. Я никогда этого и не забывала.
Мы смотрим друг на друга достаточно долго для того, чтобы мое разболтанное внимание сконцентрировалось на нем хотя бы частично. Поняв, что это произошло, Алиханов кладет подбородок на сплетенные пальцы и выбивает почву из под моих ног совершенно нейтральным голосом:
— Он женится на ней. Если, конечно, не полный дурак.
Наверное, спазм моего горла виден даже невооруженным глазом, потому что, не дожидаясь ответа, он размеренно продолжает:
— Мальчику с периферии без связей здесь выше головы не прыгнуть. У ее отца в Индонезии целая бизнес-империя. Середнячок по их меркам, а по нашим — вне конкуренции.
Сглотнув, смотрю на опустевший арочный проход, за которым в шумной роскоши зала плавают все эти люди. Осмысливая его слова, подношу дрожащую руку к виску, потирая его пальцами.
Почему это больно каждый раз? Когда? Когда я отращу свою толстую шкуру, Чтобы не ломаться каждый раз, когда ОН появляется в моей жизни, а потом из нее исчезает.
— Выходит, — сипло произношу я. — Вы тут все немного проститутки.
Проблеск в его глазах кажется мне зловещим, но это он влез на… мою территорию, а не я на его.
— Проституция, Юля — это когда тебя имеют за деньги, а когда за деньги имеешь ты — это бизнес, — говорит он с усмешкой.
— Бизнес… — повторяю, закрывая глаза.
Пытаюсь разорвать сдавившее грудь кольцо, но оно только сильнее сжимается.
Он молчит и молчит, будто дает мне возможность сотню раз прокрутить его слова в голове, чтобы они отпечатались там и остались навсегда. Они отпечатываются. И это как получить по голове молотком.
— Я предлагаю тебе официальные отношения, — произносит он вдруг, но его слова не рождают во мне даже трепета.