Все мои чувства сейчас закупорились. Заблокировались.
— Официальные? — смотрю на него, открыв глаза.
— Мне сорок шесть. Я бы хотел, — почесывает он пальцем нос. — Детей. Я думаю, мы можем неплохо поладить. Ты не глупая, а я не хочу плодить идиотов.
Его слова приводят меня на грань! На грань бездумного судорожного смеха.
Разве не этого я хотела?! Разве нет?!
И пока смотрю на него, просто ору внутри себя, пытаясь осмыслить все это. Все, что творится в моей жизни. Ко времени или нет, его предложение — это удавка! Он мужчина. А еще он богатый мужчина. Именно эта разница между нами, а не разница в возрасте, самая кричащая. Для такой, как я, стать частью жизни такого человека — это значит полностью передать ему контроль над своей. Если когда-то я думала, что в этом нет никакой чертовой проблемы, то сейчас… сейчас меня знобит от такой перспективы. Моя свобода вдруг становится необходима мне, как воздух…
“Он не для тебя”, — слышу голос в своей голове и хочу за нее схватиться, но вместо этого хватаюсь за свое запястье. Хватаюсь, с рычанием бросая этому голосу “отвали”.
Метнув глаза вслед за моей рукой, Алиханов очень вкрадчиво советует:
— Не делай глупостей. Лучше возьми время подумать.
Смотрю на него, не моргая и радуясь тому, что у меня есть личное пространство. В этом городе у меня есть свое место, и прямо сейчас я хочу покинуть это место.
Может это максимализм! Но в своей жизни я ела дерьмо слишком часто, чтобы не понимать, что чувствую прямо сейчас!
Сдернув с руки браслет, кладу его на стол, говоря:
— Он меня душит. А я не хочу задыхаться.
Его глаза впиваются в мое лицо, но с меня на сегодня хватит.
Схватив со стола телефон, ухожу, мечтая поскорее вдохнуть свежего, пусть и грязного, московского воздуха.
Глава 13
— Я люблю свою работу… — бормочу, ткнувшись лбом в холодную поверхность шкафчика. — Я люблю свою работу, — повторяю, сбрасывая балетки, которые, черт бы их побрал, будто деревянные и никак не хотят разнашиваться.
Стащив с волос резинку, с рычанием тру их у корней, собираясь таким образом избавить свою голову от всех мыслей, потому что мой рабочий день закончен, и я не хочу тащить домой мысли о работе. Я провожу здесь столько времени, что можно смело оставаться тут на ночь. Моя работоспособность удивляет даже невыносимую рыжую Стасю, но не удивляет меня.
Все дело в том, что в последние дни мне под кожу будто запустили молнии, которые перестают жалить и царапать только когда я безостановочно двигаюсь или сплю, как абсолютный труп.
А еще мне постоянно хочется что-нибудь бить или портить. Я бы могла решить, что все дело в месячных, но я… кажется… я не могу припомнить, когда они были у меня в последний раз. Кажется, это было еще на квартире у Марины, а я не живу на ее матрасе уже почти два месяца.
— Дерьмо… — шепчу, стягивая с себя черный рабочий пиджак и шейный платок с фирменной эмблемой.
Не то, чтобы я по ним соскучилась.
Мои месячные и раньше скакали по календарю, как ненормальные, но если так пойдет и дальше, я боюсь наделать глупостей, вроде тех, чтобы двинуть кедами сорокового размера по физиономии очередной мажорки, которая, заставив меня перевернуть весь склад с одеждой вверх тормашками, вдруг понимает, что вообще-то хотела сумку.
Бурление в моей крови какое-то неконтролируемое. И за прошедшие четыре дня оно никак, черт его дери, не уймется.
Может быть в прошлой жизни я топила котят?
Иначе за что на мою голову свалился Роман Гец и портит, портит, портит мне кровь, даже не прикладывая к этому никаких усилий! Ему не нужно ничего делать, просто выскочить, как черту из табакерки, когда я этого не жду.
Схватив с полки свитер, снова ударяюсь лбом о шкафчик, только на этот раз посильнее.
Я не хочу никого видеть!
Ни его самого, ни его партнера по бизнесу Алиханова, или чем они там вместе занимаются!
Мне не интересно… чем они занимаются.
И я ничего не хочу знать о личной жизни Романа Геца. Больше никогда ничего не хочу о нем знать.
— Ф-ф-ф-ф… — выдыхаю, глядя на свои босые ноги.
Ни про него, ни про раскосую американку.
Но мне хочется дать себе оплеуху за то, что и четыре дня спустя я думаю о том, что на ее аристократических пальцах не было колец, хотя бы отдаленно напоминающих помолвочные.
Хотя что вообще я могу знать о том, какие кольца на помолвки дарят миллионеры своим “избранницам”? Но клянусь, так, как после одной единственного разговора с ним, я не… не психовала уже миллион лет.
Хлопок двери дергает мои плечи.
Обернувшись, вижу Таисию, которая по большей части самая настоящая стерва, но даже она кажется мне обычной женщиной, после всех моих “новых” знакомых. Даже несмотря на безупречное несоответствие ее внешности возрасту, я не приняла бы ее за свою ровесницу.
Сняв с вешалки свое дизайнерское пальто, она вдруг говорит:
— Тебе нужен выходной.
Быстро надев свитер поверх черной футболки, просовываю ноги в ботинки.
— Алена на больничном, и… — объясняю, надевая свой пуховик.
— Ты уже всем все доказала, — перебивает она меня, обернувшись через плечо. — Я не хочу, чтобы ты сгорела свечкой. Возьми выходной и… — закатив глаза добавляет. — Подрежь волосы. Коса до пояса не в тренде примерно с позапрошлого века. Это мой личный совет.
Машинально провожу рукой по волосам, мысленно с ней соглашаясь. Мне следовало сделать это давным давно.
— Спасибо… — откашливаюсь, забирая свою сумку.
— В пятницу у меня небольшое мероприятие, — ее голос нагоняет меня у двери. — Встречаюсь с подругами в клубе. Если есть желание, можешь присоединиться.
Посмотрев на нее удивленно, понятия не имею, что ответить.
Я с трудом представляю, что у ее подруг могут быть не раздвоенные ядовитые языки, и, по правде говоря, мы с Ксюшей собирались пойти в кино. Она тоже считает, что мне нужен выходной.
— Я… м-м-м… с удовольствием, — бормочу, наблюдая за тем, как она достает из-под ворота пальто свои волосы.
— Отлично, — подкрашивает губы.
Не дожидаясь хоть каких-то объяснений, выскальзываю за дверь, в глубине души понимая, что клубные тусовки — это что, от чего меня воротит. Я прозябала в московских клубах слишком долго, чтобы все они стали мне поперек горла до самого настоящего отвращения. Изнанка многих вещей быстро отбивает к ним тягу, но с тоской понимаю, что у меня вряд ли был шанс отказаться…
Снег похож на ледяной дождь, но глядя на улицу через стеклянную дверь, по которой барабанят тяжелые капли, я не думаю о чертовой погоде!
Приоткрывая рот, я не думаю о погоде!
Я думаю лишь о том, как не подохнуть от проклятого сердечного приступа, потому что у тротуара, мигая красными огнями аварийки, стоит спортивный “мерседес” чокнутого, вызывающе индивидуального и невыносимо знакомого цвета “серый хамелеон”.
Все мысли на секунду вышибает из головы, и я даже не пытаюсь за них хвататься. Просто смотрю. С колотящимся сердцем смотрю на то, как открывается водительская дверь, и даже глубокие дождливые сумерки не мешают мне как следует разглядеть водителя. Одетый в черную короткую куртку, он обходит машину и ступает на тротуар, заталкивая руки в карманы и глядя на дверь бутика.
Вцепившись в длинную дверную ручку, пытаюсь дышать, но это трудно! Особенно, когда я понимаю, что он смотрит прямо на меня и терпеливо ждет, когда я наконец-то перестану быть статуей.
Я перестала бы ею быть, но я отчаянно пытаюсь вспомнить, почему не должна садиться в его машину. Я не должна была садиться в нее и тогда, в той другой жизни, но я села и… теперь он есть в моей жизни. Он приходит в нее и уходит, когда ему вздумается, только на этот раз я сама решаю, пускать его в нее или нет!
Толкнув дверь, шагаю под дождь, не замечая ни этих капель, ни ударяющего по лицу ветра. И чем ближе я подхожу, тем отчетливее вижу этот неподвижный тяжелый взгляд.
ОН всегда смотрит на мир так — тяжело и пристально, и если бы я не знала Романа Геца лучше, решила бы, что он самая настоящая, черт возьми, ледяная глыба, но в нем нет ничего ледяного! Иначе я никогда не смогла бы втрескаться в него по самые уши…
Повернув голову, он протягивает руку и открывает пассажирскую дверь, не оставляя мне сомнений в том, на кой черт сюда притащил.
На его щеках капли дождя, и в волосах тоже. Остановившись рядом, поднимаю лицо и изучаю породистые черты, любезно спрашивая:
— Ты что, заблудился?
Кажется, выводить его из себя еще приятнее, чем с ним трахаться. И даже то, что он старше на десять лет и, просто черт возьми не сомневаюсь, опытнее в любом вопросе, меня не волнует!
Выждав достаточно, чтобы из себя начала выходить я, все же снисходит до ответа.
— Чтобы заблудиться, мне пришлось бы очень сильно постараться, — глядя в мое лицо с высоты своего роста, сообщает господин Гец.
Из-под густых бровей его глаза касаются моих.
— Это потому что ты слишком умный? — с удовольствием интересуюсь я.
— Это потому что я стараюсь не тратить время на бесполезные занятия.
— Тогда, что ты тут делаешь?
Выражение его лица и прищур глаз настолько говорящие, что мне даже ответа не нужно.
Просто поразительно, и это в очередной раз заставляет меня приоткрыть рот!
Он сам не знает, зачем он здесь…
Это открытие приводит все мои чувства в диссонанс.
Сглотнув, позволяю его глазам прожигать мои сколько угодно, но мой запал вдруг гаснет. Может потому что я устала ежесекундно бороться за все подряд, а может потому что я не хочу искать причин его появления вместо него самого, особенно, когда тихим, но твердым голосом он все же произносит:
— Просто сядь в машину.
Подойдя к нему вплотную так, что мой пуховик касается его груди, спрашиваю:
— А если не сяду?
Разгадывать его эмоции — великолепное занятие, ведь он прекрасно умеет их скрывать, но даже это каменное спокойствие разгадать проще простого, потому что его глаза смотрят на мои губы, и мои вдруг принимаются делать тоже самое!