Мы все вовлечены в глобальные манипуляции сознанием. Они создают правильные ориентиры и категорически необходимы для ремесленников и звезд. Но правители уже не следуют им слепо. Пропуская через фильтр разума, целесообразности и соответствия цели. Другими словами, умеют игнорировать муки совести. Мудрецам же совсем нельзя поддаваться чужим манипуляциям. Особенно тройке.
Перед собой нужно быть честным, а не перед другими. Я люблю Наилия и не предала его ни разу.
«Осталось только убрать привязку к Публию» — говорю Леху.
«Это гораздо проще, — усмехается дух. — Достаточно напугать так, что смотреть перестанет в вашу сторону».
Могла бы и сама догадаться после того, как разглядывала собственную привязку.
«Вот только чем его можно напугать? Публий — полевой хирург».
«А я вождь племени каннибалов. Не волнуйтесь, госпожа, дождусь удобного момента и все сделаю».
Наилий шумно вздыхает во сне и обнимает, прижимая к себе крепче. Прячу лицо у него на груди и чувствую, как развязывается узел страха в животе. Хоть буди поцелуями, но нет. Устал его Превосходство, а завтра учения.
«Лех, а почему госпожа?» — задаю духу последний вопрос перед тем, как тоже уснуть.
«Это обращение мне нравится больше, чем дарисса. Спите, Инсум посторожит. Иначе что он тут вообще делает?»
Ворчливый ответ мертвого императора я уже не слышу. Страж сновидений щадит меня, посылая мирные грезы о прогулках по саду. Белокаменные фонтаны, аккуратно подстриженные кусты, ковры цветов на клумбах. Такого великолепия я никогда не видела, это сон Инсума, воспоминания из его прошлой жизни. Жаль, что слишком туманные и расплывчатые. Не узнаю место на фотографиях. А так хотелось проверить: действительно ли он последний император Дарии или нет?
К утру даже под одеялом прохладно, потому что пусто. Наилий стоит перед зеркалом с умывальником и застегивает манжеты форменной рубашки. Комната окутана серой предрассветной дымкой, но через окно уже пробираются первые лучи светила, раскрашивая дом в яркие краски. Рыжие бревна расцветают затейливым рисунком колец и полос, пестрят красные и зеленые коврики на дощатом полу. Я лежу, запрокинув руки за голову, и думаю, что хорошо начавшийся день просто обязан быть теплым.
— Проснулась? — спрашивает генерал, не оборачиваясь. — Вода согрелась, можешь умываться.
Пока я, зевая и потягиваясь, выбираюсь из-под одеяла, Его
Превосходство взбивает помазком мыло в деревянной плошке. Гадаю, в каком кармане форменного комбинезона лежит бритва, но генерал достает нож. Обыкновенный армейский нож с зубцами на лезвии ближе к гарде. Не верю, что будет им бриться, пока остро заточенное лезвие не снимает первую полосу пены со щеки Наилия.
Замираю в шаге от генерала и ловлю его взгляд в зеркале. Насмешливый и озорной, как у мальчишки. Морщусь, когда нож бесшумно проходит по подбородку на шею. Боюсь, что порежется, и по белой пене потечет алая струйка крови, но глаз не могу оторвать. Острое зрелище, опасное. Лезвие ловит луч светила и отражает мне в глаза, а Наилий улыбается.
— Нравится смотреть, как я бреюсь?
Смущенно киваю, но взгляд отвести по-прежнему не могу.
— В поля с собой много не возьмешь, — будто бы извиняется генерал. — Карманы не бесконечны, пользуюсь тем, что есть.
Наилий убирает последнюю пену и вытирается полотенцем. Свежий, гладкий и довольный. Самый прекрасный. Тянусь к нему, чтобы обнять и дышу ароматом яблочного мыла, когда подходит близко и прижимается ко мне щекой. Не хочу смотреть привязку, сердцем чувствую, как сильно любит, и откликаюсь на ласку. Наилий гладит по спине и плечам, скользя ладонями по форменной рубашке. Так нежно, что я жмурюсь от удовольствия. Пропадают страхи и сомнения, даже обрывки мыслей. Моя Вселенная пахнет свежестью и носит генеральские погоны.
— Наилий, я люблю тебя.
Поцелуй как после долгой разлуки. До головокружения, до слабости. Пол уходит из-под ног, но Наилий держит крепко, и я знаю — не отпустит.
Планшет взволнованно трезвонит на столешнице рядом с умывальником. Генерал со стоном отстраняется.
— Напоминание. Я должен позвонить, — он разжимает объятия и вешает на ухо гарнитуру. — Майор Тэсс? Генерал Наилий Орхитус Лар. Время Ч — полдень. Отбой.
Реальность всегда возвращается неожиданно. С горькой усмешкой понимаю, что маленький охотничий дом стоит на равнине пятого сектора, грядут учения, а я ношу военную форму и приписана санитаром к полевому госпиталю. И больше никакой романтики.
— Учения начнутся в полдень?
— Они уже начались, — вздыхает генерал. — Время Ч — это момент, когда средний каток танка наезжает на бруствер вражеского окопа. Точка ноль в системе временных координат операции. На картах и планах никто не пишет точное время. Подготовка отсчитывается, как «Ч минус сколькото», а бой и захват позиций, как «Ч плюс сколько-то». Даже если план украдут, то без дат и времени он будет бесполезен. Собирайся, едем. Я должен быть на командном пункте строго по графику.
Наскоро умываюсь и надеваю комбинезон. Выбегаю во двор, хлопая дверью, и устраиваюсь на пассажирском сидении автомобиля, пока Наилий отключает генератор и закрывает дом. Обратно через поля едем быстрее, но мне не до красот травяного моря равнины. Жарко становится от воспоминаний о поцелуе, и низ живота сводит спазмом. Смотрю на отстраненного Наилия, сосредоточенно следящего за дорогой и становится обидно за то, что так долго боялась. Близости не будет, генерал сам так говорил, но неужели не хочет? Не верю. Никак не остыну после поцелуя и поддаюсь безумству. Кладу руку на штанину генеральского комбинезона и веду вверх. Ныряю на внутреннюю сторону бедра, глажу Наилия между ног. Настойчиво и бесстыдно, чувствуя, как твердеет под пальцами.
Машину трясет на кочках и ухабах, колею в траве едва видно, стоит генералу отпустить руль, и мы слетим с дороги. Облизываю пересохшие губы и слегка сжимаю ладонь. Наилий закрывает глаза и вдруг резко бьет по тормозам. Меня бросает вперед, ремень безопасности от рывка натягивается и держит, не давая удариться головой о лобовое стекло. — Дэлия, — рассерженно шипит генерал, когда машина останавливается.
Жду нотаций или нравоучений, хотя бы просто замечания, как не вовремя, но он нажимает на кнопку стояночного тормоза и отстегивает наши ремни. Крепко берет за предплечье и тянет к себе. Как же мало в машине места, сколько здесь лишнего. Не повернуться, не раздеться. Наилий усаживает меня на колени и сдвигает сидение водителя назад. Так я хотя бы руль не задеваю. Наклоняюсь к генералу, чтобы поцеловать, а он берет мое лицо в ладони и шепчет, заглядывает в глаза:
— Ты уверена?
— Да.
— Еще рано…
— Нет, — тихо выдыхаю в его приоткрытые губы и от поцелуя завожусь сильнее.
Сжимаю ногами и сажусь ближе, чтобы чувствовать, как горячо и твердо подо мной, даже через ткань двух комбинезонов. Мало у нас времени, не до прелюдий. Покачиваюсь со стоном, слушая ритмичный стук пряжек ремней друг об друга. Они соединяются в одну мелодию с нашим дыханием. Тяжелым, прерывистым. Наилий обнимает так крепко, что воздуха не хватает, и тут же отпускает.
Дергаю молнию комбинезона от горла вниз, но генерал останавливает. Бормочет что-то про маленькие хитрости и расстегивает другой замок, соединяющий штаны с курткой. Снимает нижнюю часть торопливо и нервно, избавляя от кошмара десятка слоев одежды на двоих. Сажусь на его ноги обратно, чувствуя жар обнаженной кожи. Закусываю губу, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, когда Наилий проникает в меня пальцами. Хочу, готова и не могу сдержаться.
— Теперь я боюсь, — говорит генерал, — навредить тебе. Даже случайно.
Сквозь пелену в глазах замечаю, как заводит руки за спинку кресла. Приходиться привстать выше, чтобы заглянуть. Генерал обматывает запястья ремнем безопасности, делает узел и держит. И так едва ли мог пошевелиться на сидении, а сейчас полностью в моей власти.
— Я не умею одна. Без тебя, — испуганно шепчу ему.
— Умеешь. Сможешь, — улыбается Наилий и тянется поцеловать.
Склоняюсь над ним, веду языком по губам, запускаю пальцы в волосы.
Чувствую между ног, как упирается в меня, и опускаюсь ниже, принимая. Тяжело и туго так, что хочется кричать.
— Тише, родная, — успокаивает генерал, — медленнее.
Снова раскачиваюсь и вхожу в ритм, вздрагивая от резких движений. Наверху не удержаться, сажусь на бедра генерала, полностью вобрав в себя. До острой боли глубоко внутри. Бездна, как же его много.
Кресло скрипит на креплениях, пар от разгоряченных тел оседает на стеклах. Мы стонем оба, не сдерживаясь и не думая, что кто-то услышит. От высокого ритма выбиваюсь из сил, ноги дрожат от напряжения. Давно не открываю глаз, утонув в наслаждении, захлебываясь от удовольствия. Сладкая боль во мне нарастает, до взрыва мгновение. Хватаюсь за спинку сидения, чтобы не упасть. Тело дергает судорогой, а я срываюсь на крик. Невозможно яркая вспышка взрывает меня изнутри и утаскивает во тьму. Растворяюсь в ней, исчезаю окончательно и рождаюсь заново.
Десятки моих имен и лиц, сущностей, легенд, масок ничего не стоят. Я одна. Такая, какая есть и навсегда с Наилием.
Падаю на плечо генерала, жадно глотая воздух. Слышу, как шуршит ремень, прячась обратно в стойку. Освободившись, Наилий обнимает и ласково гладит по спине.
— Больше не связывай себе руки, — прошу его, — не лишай меня ласки.
— Хорошо, не буду, — улыбается генерал и целует в шею.
Перебираюсь обратно на сидение пассажира и долго привожу одежду в порядок. Не привыкла к комбинезону так, как Наилий, одевающийся не глядя. В молчании шуршим застежками молний и скрипим липучками на манжетах.
— Опаздываем? — смущенно спрашиваю полководца.
— Уже да. Я высажу тебя вне зоны видимости дозорных полевого госпиталя. Вы начинаете позже, успеешь добежать.
Согласно киваю, и генерал трогается с места. Светило поднимается над горизонтом и прогревает лучами пропитанную дождем землю. Трава блестит брильянтами росы, сгибаясь под тяжестью капель. Опускаю стекло, чтобы вдохнуть аромат равнинного лета — сладковатый запах высокотравья. В движении венчики, листья и лепестки сливаются в один цветастый ковер, и мы летим сквозь него, забираясь на холмы и падая в низины. Водоворот красок, буйство запахов, а мне легко и спокойно.