Про Лаврентия
Лавр – космический пришелец, это факт. Потому как он сам пришел, без приглашения. Из космоса, что характерно.
С утра с Моллюском прислали технику и Пашкины игрушки для эксперимента. А вечером того же дня у нас вдруг объявился Лаврентий.
Первым вступил в контакт Иванов, и объяснить сей факт могу лишь поразительной везучестью пришельца. Вот из меня, к примеру, контактер не гуманный, а Пашка его отловил и укрыл у себя в лаборатории.
Лаврентий, к слову, – он таракан. Рыжий, крупный, с обломанным усом. Наглый до запредельной крайности. У, разочаруетесь вы и махнете рукой, опять тут байки про разумных насекомых! Все с вами ясно, слышали сто раз! И окажетесь космически неправы. Я не говорил, что Лаврентий разумный. Просто таракан. Ну, вернее, не просто. Таракан в Зоне К – явление!
Это я усача окрестил Лаврентием. То есть как почему? По праву командира. Да и таракан на орбите – это полный Лаврентий, чтоб хуже не сказать.
Пашка, дитя пространства, таких живностей сроду не видал, а потому развлекается по полной. Надеется пробудить в Лаврухе зачатки встроенного интеллекта. Возится с ним, как с подаренным щенком, выкармливает и схемы ему рисует, теорему Пифагора и строение атома.
И все бы ничего, но порой Иванова катастрофически сносит с фазы, и тогда он на зеленом глазу доказывает, как одержимый, будто Лавр – взаправдашний пришелец, только почему-то шифруется. Паш, говорю, он таракан, обычный, земной, не веришь, – идем, разложим под микроскопом. Стажер в истерику: вы не посмеете! Ну как же, в кои веки с человечеством вышли на близкий контакт, а мы инопланетного засланца – под стекло. Замучаем собрата по разуму, потом стыдно будет перед Вселенной.
Я глумлюсь над сдвинутым Пашкой, но сам Лаврентию рад. Мы ведь тут вдвоем на всю Зону К, связь с Базой только в четных витках, и развлечений не густо. А питомцы по штату вообще не положены. Так и живем на орбите, с тараканом в химической банке.
Солнце и пляжи
– Командир, а если бы в отпуск? Куда б рванули на этот раз?
– Да я как-то без вариантов.
Ну, какие у меня варианты? Это Пашке черный цвет всех роднее, я же на травку, к озерку, на солнышко, чтоб костерок и рыбалка. Но стажера своего понимаю: что он на Земле не видел? Стремно ему на Земле, а знаете, почему? Там люди!
Впрочем, мою нехватку ультрафиолета Пашка Иванов уважает. И выбирает отпускные маршруты, пытаясь как-то совместить обе крайности. Удается ему не всегда.
Отчего-то вспоминается Крист, красота кругом невозможная, сердцу больно, но Паш, говорю, кажется, я заказывал пляжик. И ты мне его гарантировал. Где?
– Вот! – мигает честным глазом Иванов и тычет пальцем в необъятный простор. – Это называется "Бриллиантовый пляж", чудо природы, все для вас, командир!
– Ну и на кой мне "бриллианты" из соли, ты, чудо природы? Где мое море, жара и загорелые девушки?
– Про жару вы ни слова не сказали, – обижается формалист Иванов. – Вы просили песок, много солнца и пляжик.
Солнца здесь действительно много, старое угрюмое солнце над ледяной скрипучей пустыней под угрожающе-черным небом. Висит, как переспелый апельсин, скорее для антуражу. И мороз, он ощущается кожей даже сквозь усиленный скафандр, загораясь россыпью искр на шлемофоне.
Загорай не хочу! Не хочу.
– База! – снова тычет пальцем Иванов. – Отель и девушки.
– Загорелые?
– Не уверен. Но там солярий.
На Базе нас встречают радушно, обещают показать все красоты, есть бассейн, только что-то в трубе засорилось, солярий и бар, как горделиво именует хозяин скромную стойку с пятью бутылками, а в дюнах можно охотиться на местную разновидность сайгаков. И народу никого, не то что девушек, в принципе пусто, мы – единственные идиоты на Кристе в данное время года.
– Отдохнем и айда на охоту? – сияет как начищенный таз Иванов.
– Не люблю я охоту, Паша.
– Может, еще и стрелять не умеете?
Отпуск – просто чудо какое. Я прочищаю трубу в бассейне, загораю в тесноватом солярии, иногда одиноко брожу по пустыне, пиная соляные кристаллы. Кругом тишина, как в Зоне, но там хоть книжки можно читать, а на Кристе библиотека дрянь. Ладно, что я, баба, капризничать? Остается с Семеновым пиво пить в его уникальном баре.
– Не охотишься? – сочувствует мне Семенов, владелец отеля на Кристе.
– Настрелялся я в свое время. И знаешь, совсем не в сайгаков.
Семенов молча сосет бутылку. Пиво у него неплохое, да и водка из старых земных запасов. Собеседник, правда, он никудышный, сидит на Кристе четвертый год. Хозяйство у него, отель, сайгаки, супруга никак не разродится, короче, тоска бриллиантовая. В затертый иллюминатор видно, как над ледяной пустыней несется на авиаскейте шалый от восторга стажер.
– Сынок у вас неловкий какой, – говорит мне Софья, жена Семенова. – Взялся коробку донести да уронил. Вы передайте, что я не сержусь, а то он сразу в бега, чертяка черноглазый. Если болезнь, что ж сердиться. Я видала вчера, он на месте стоял, дернулся туда, обратно и упал, будто в спину толкнули. С координацией у парня проблемы?
А кто без них, без проблем? С координацией, с самоидентификацией. А еще у него руки-крюки, это главная фишка стажера. Я помогаю собрать осколки и навожу порядок. Ремонтирую кибер-уборщика, пригодится, раз в гостях Иванов. Отдых с Пашкой – та еще работенка. Здоровья немалого требует и особой физподготовки.
За окном Иванов на скейтборде демонстрирует чудеса координации. Крист сверкает "бриллиантами" так, что мозгу становится тошно. Я закрываю глаза.
Нужно было сорваться в отпуск. Море, пальмы и личная жизнь. На худой конец, даже Крист, что угодно, только не Зона. Что мы зависли тут с Ивановым? Из-за Наташки с любовной лирикой? Решили гнать дурь упорным трудом? Ну и вот, поработали, молодцы.
Разные бывают поступки и встречи. Разные бывают случайности. Жизнь шуршит разноцветными картами, и за каждым изгибом маршрута ждет выбор. Но петля замыкается, давит на шею, и тогда равнодушное Время пинает ногой табурет.
Витки и петли
– Как там дела, Иванов?
– Без изменений. Стартую повторный виток. Выдержим пять минут, командир?
– Запускай, стажер, время терпит.
Время. Оно всегда терпит в Зоне. Я бы даже сказал, Время тут натерпелось, намучилось и задолбалось. Потому как глумимся мы в Зоне над Временем, крутим его и вертим, растягиваем и убиваем. Это она, Пашкина тема: завязать из Времени петельку длиной с человеческую жизнь.
Его эксперимент Дабл Ю.
Почему в Зоне К – эксперимент Дабл Ю? Правильно, чтоб изучать алфавит! И других разумных ответов на данный вопрос не предвидится.
Фото для научного журнала: Иванов сидит в лаборатории, нога на ногу, прям король, и над Пашкиной головой, как планеты, кружат четыре яблока. Каждый плод прогулялся по Времени, по петле туда и обратно, и вернулся в исходную точку. Первые два подгнили, третье сморщилось. А последнее – осталось как было, и на вид, и на вкус, если верить Иванову на слово. Вон, на фотках видно, что надкусано.
Яблоко номер четыре – наш прорыв, мирового уровня штука, пластик отправляли, химию всякую, но живые клетки – впервые. Экспресс-анализ подтвердил идентичность яблочных ДНК, остальные показатели тоже в норме. Можно бы и вознестись в сиянии славы, корону примерить, ну или к морю сгонять, расслабиться на песочке, только отпуск мы отменили, да и тема вроде пошла, ну а Пашка – парень азартный. Пару дней он прикидывал и проверял, а потом посадил в установку Лаврентия.
Этот ход – несомненная жертва во имя чистой науки. И я очень благодарен стажеру, что сначала рискнул тараканом. Что там, я даже горд и растроган, потому что выбор у Пашки был не из легких: любимый таракан или любимый командир.
Но с другой стороны, как теперь гарантировать чистоту эксперимента? То, что Лавр не вернулся обратно, – ошибка в расчетах или его тараканья подлость и всегдашняя тяга пуститься в бега? А ведь Пашку, оставшегося без питомца, опять же, мне утешать.
Жаль Лаврентия, героический таракан, хоронить – я бы речь сказал, не побрезговал. Только нас еще жальче, ребята. Мы ж не из придури в невесомости маемся, точно оно в унитазе: даже краткий виток рвет на части нутро, вся работа – в горизонте способностей, гравитация запредельная, режет поле пространства-времени, ну и нас двоих заодно. Мы работаем с черной пылью, позабытой в кармане у Бога, с микроточками, сгустками алчной энергии, с семенами будущих черных дыр, мы их сводим, слегка, без коллапса, и «серфим» на волнах гравитации, как пускается в образы мой стажер. Иванов хочет вскрыть артерию Времени и вернуться в недалекое прошлое, но идея его хороша лишь в теории, а на практике – чистая пытка. Время – это не таракан, это мстительная тварь с глумливым оскалом. Стерва оно, и всегда забирает свое, всегда. Может, черт с ним, с Лаврентием, Паша?
Я, по-честному, уже задыхаюсь, и стажер мой синего цвета из-за проявившихся вен, кожа прозрачная и светятся кости, это страшно, когда в первый раз, ну а нам не впервой, не пугливые. Хриплю Пашке: хватит, пожалуйста, системы на аварийке, Иванов, вибрация запредельная! Пашка хлюпает кровавым носом, тянет к пульту липкие пальцы, и тут в капсуле возникает движуха. Картинка дергается и двоится, сквозь туман я вижу обломанный ус и вырубаю к чертям установку.
Секунды опасного резонанса, и сердце выходит горлом, справляюсь, хрен ему, ишь че удумало, мало ли, что там бывало в Зонах! А бывало, со Временем шутки плохи: и рвало всеми внутренностями разом, и сгорали в лабораториях заживо, и даже замерзали в камень, сведя личное Время к нулю. А мы не из таких, да, Пашка? Как ты там, Иванов? Живой?
Пашка уже возле капсулы, беспомощно разводит руками. Снова по сердцу: Лаврентий! Да как же!
Я к ним, по стенке, по петлям страховочным, добираюсь и тоже смотрю, и не верю: за стеклом бултыхаются два таракана. Живые. Рыжие. Два.