Захария почти вовсе не было видно.
Темна вода во облацех…
Неплохое название для будущей статьи. Или лучше: «Лазарь, восстань!» Пафосно, как раз по вкусу Евген Иванычу. Оставалось только гадать, какие сюрпризы приготовит старец к завтрашней встрече. И хорошо бы они остались наедине: уж Павел постарается узнать и об истории села Погостово, и об Окаянной церкви, и о Слове.
Что-то живое коснулось голени. Павел опустил взгляд. Блеснули отраженным светом пуговки глаз
Кошка. Черная, как сажа.
– Кс-кс! – позвал Павел, не слыша собственного голоса. Кошка приоткрыла пасть, словно улыбнулась. Из будки выскочил пес и, натягивая цепь, забегал вдоль забора. Как бы не разбудил хозяйку!
– И-ди сюда! – снова попробовал Павел. Захотелось узнать, есть ли у этой кошки белое пятно на лапе? Но поймать не удалось: зверек метнулся в тень, вытянув подрагивающий хвост, и Павел шагнул следом, выходя из освещенного фонарем круга в пустую черноту.
Силуэты стали резче, контрастнее. Дом старца выглядывал из-за покосившегося плетня, как сказочный горбун. За черным шрамом оврага выступал косогор, утыканный избами Червоного Кута, словно бородавками.
Со стороны оврага показался силуэт. Павел отступил было назад, к оранжевым пятнам света, где заходился лаем сторожевой пес и над крышами висели клочья дыма. Но вовремя понял, что так его сразу увидят, поэтому прижался спиной к забору, надеясь, что ни шагами, ни дыханием не выдаст своего присутствия. Силуэт метнулся к избе старца и замер, словно ожидая чего-то. Потом сложился вдвое – человек присел на корточки и убрал со лба налипшие кудри.
Девушка. Та самая, с кладбища.
Из черноты выскользнула кошка и легко прыгнула в подставленные руки. Девушка поднялась, прижимая зверька к груди. Оглянулась по сторонам: не видит ли кто? И устремилась к оврагу, подметая юбкой дорожную пыль.
Что она делает ночью возле дома старца?
Подождав, пока силуэт растворится в залитой чернилами низине, Павел осторожно прокрался к забору. В доме Захария ни огонька, во дворе – ни души, только призрачно белеет постиранное белье, да от сарая к порогу тянется цепочка наколотых чурочек.
Тем временем плотную вату облаков разорвал ветер, и в прорехи глянула луна. Серебристый, будто неживой свет пролился на избы, дорогу и косогор по ту сторону оврага. Перебравшись через мостки, девушка на мгновенье замерла, потом подобрала юбку и припустила бегом по тропе. Вот только, понял Павел, бежала она не к домам.
В лунном свете лес казался отпечатком с негатива. Макушки деревьев сонно покачивались в вышине, но здесь, внизу, царило совершенное безветрие. Даже выбравшись из оврага на косогор, Павел не почувствовал ни единого дуновения на щеке. Осинки, высветленные луной, застыли в холодном и вязком воздухе, их листья поблескивали, как холодные чешуйки. А если сделать еще несколько шагов вверх по склону, можно различить вознесшийся над деревьями крест Окаянной церкви.
Павел остановился, тяжело дыша и ощущая глухие удары собственного сердца. Он осознал, что стоит возле однообразных изб Червонного кута. Дом старца остался позади, за оврагом, а впереди змеиным языком вилась тропа и ныряла за частокол деревьев, где всего несколько минут назад скрылась незнакомка.
Он обернулся: деревня спала крепким сном, утонув в искусственном оранжевом свете. В бабкиной избе осталась чистая постель и подушки, выложенные пирамидкой, как в детстве. Если кому-то и охота гулять по ночному кладбищу, то явно не ему, не Павлу, и без того пережившему суматошный день. Какая-то часть тянула его назад, шептала: «Не ходи!». А еще: «Вчера ты узнал достаточно. Так собери вещи, заплати пронырливому Кирюхе и езжай домой. Материала хватит для крепкого репортажа. Что не узнал – додумаешь. А что не додумал – подхватят люди. Темна вода во облацех…»
Другая же часть червячком подтачивала изнутри и шептала: «Но ты можешь узнать гораздо больше. Иди без страха, и по вере воздастся тебе…»
От дальней избы отделилась тень – длинная, угловатая. Павел тотчас нырнул в пролесок, и уже оттуда, присев за поваленным стволом березы, осторожно глянул.
Вороньим крылом мазнул по воздуху подол спецовки, и долговязый Степан замер на крыльце, напряженно вглядываясь во мрак.
Заметил?
Павел понял, что ни в коем случае не должен попасться Черному Игумену на глаза. Он не знал, откуда пришла эта иррациональная уверенность, как не знал, почему тем дождливым вечером написал на «склеротничке» бессвязные: «Червы… не ходи…» Что-то вело его руку тогда. И что-то пригибало к земле теперь, шепча в оглохшее ухо: «Не показывайся…»
Степан медленно повел головой вправо-влево. Глаза Игумена сверкнули оранжевыми прожекторами. Наклонившись вперед, он потянул носом воздух. И черная тень поползла по косогору, пересекая тропинку и извиваясь, как щупальце спрута.
Павел затаил дыхание и вжался плечом в березу. Легкие окаменели, словно два мокрых голыша, вложенных под ребра. Тень извивалась и дергалась, ощупывая подлесок и хрупкие кости молодых берез.
Вправо-влево… вправо-влево… Вот замерла.
Степан вздрогнул, уставил пылающий взгляд прямо на Павла, но в тот же миг на луну набежало облачко. Мир сразу выцвел и почернел. Степан откачнулся, взмахнул руками, будто ища опору. Павлу показалось, что между ними натянулась и лопнула нить с неслышимым, но ощутимым щелчком: тра-ак!
Или это разошлась молния на куртке?
Он машинально потянул собачку, но та оказалась на месте. Луна снова вынырнула из-за облака, показав белесое рыбье брюхо. Крыльцо избы пустовало.
Павел выдохнул и тяжело поднялся на ноги. Во рту чувствовался привкус железа – должно быть, прикусил губу. Воистину говорят: у страха глаза велики. Но довольно на сегодня и страхов, и чудес. Павел принялся сердито отряхивать брюки от налипшего сора и глины, как вдруг замер: на березовой коре алела свежая рана. Не рана – красный лоскут, зацепившийся за сучок.
Красный пояс. Девушка с кошкой.
На кладбище? Ночью? Что тянет ее туда?
«Колдовство», – ответил себе Павел. И огляделся, опасаясь, не произнес ли это вслух.
Какой-то магический ритуал, прерванный накануне. Колдовство, рядом с которым, возможно, хождение по воде покажется детскими играми.
Пульс зачастил снова, но теперь от волнения. Павел шагнул вглубь леса, жалея только о том, что оставил на столике и слуховой аппарат, и записную книжку. А еще больше – что не захватил камеру, которую оставил в походной сумке.
Прихваченная изморозью глина больше не скользила под подошвами, и Павел шел уверенно и быстро. Впереди отчетливо виднелась глыба Окаянной церкви – наверное, там и скрылась девушка. На кладбище ни души, только лунный свет серебрил рассохшиеся голбцы, которые напоминали теперь языческих идолов. Павел медленно прошел по кладбищу. Вот надгробие. Вот поваленный крест. А вот и могила, где колдовала девушка. Густые тени клубились у подножия креста, и Павел отодвинул заросли волчьего лыка. Соляной круг был тут – в лунном свете блеснули рассыпчатые кристаллики. Ровная дорожка почти полностью скрывала подножие креста, но в нескольких местах осыпалась, обнажив процарапанные в дереве буквы «…ерн…» и «…емь…». Имя усопшего?
Поколебавшись, Павел сорвал несколько листьев и аккуратно счистил соль. Сердце подпрыгнуло в груди и заколотилось часто-часто. На сбитых, рассохшихся от времени дощечках пляшущими старославянскими буквами было вырезано:
«Черных Демьян Афанасьевич».
И ничего больше.
Отец Игумена Степана? Или, может, дед?
Вспомнилось прочитанное в Тарусской библиотеке:
«Вот закопали, и прошло семь дней, а потом колдун стал приходить и кровь у живых сосать…»
Павел выпрямился и оттер со лба испарину. Сразу пожалел, что не взял с собой «мыльницу». Облака набегали, как волны. И луна качалась в них поплавком, то стыдливо укрываясь тенью, то подмигивая бельмастым глазом. Окаянная церковь щурилась заколоченными ставнями, сквозь которые пробивался тусклый свет.
Свет?
Павел моргнул. Встряхнулся, отгоняя морок. Свечение не погасло – холодное, мертвенное, глубоководное, оно сочилось из щелей, как сукровица из ран. Кто-то вошел в церковь, пока Павел разглядывал могилу Демьяна Черных. Кто-то… девушка с кошкой?
«Пусть отрок или отроковица одну ночь проведет в церкви, жжет свечи и читает Псалтырь. Что бы ни случилось, только сидит и читает Псалтырь…»
Ритуал закончится там. Павел мог поклясться, что будь у него слуховой аппарат, он услышал бы заунывные слова молитвы или заклинания, отгоняющие нечистого. Ведь ритуалы работают по одной схеме. Кому, как не Павлу, знать!
Он перешагнул могилу, как что-то дернуло его за рукав. Холодок сразу пробежал по позвоночнику, волоски на шее встали дыбом. А ну, как мертвец поднялся из гроба? В истлевшем саване, с горящими оранжевыми глазами, с бородою по самые пяты. Черных Демьян Афанасьевич, упокоившийся с миром, но потревоженный рукою Павла. Ведь смахнул он с могилы соль, нарушил волшебный круг, а значит…
Павел сжал зубы и осторожно скосил глаза. Сухая рука крепко держала его за ворот. Беззвучно вскрикнув, он рубанул ладонью наотмашь: под пальцами скользнула кора, и ветка обломилась, упала под ноги. Павел вытерся рукавом. Хотелось рассмеяться, настолько нелепым показался собственный страх. Он, Павел Верницкий, следивший за сатанистами на заброшенной стройке, испугался можжевельника. Хорошо же его обработали Краснопоясники! Поверил и в хождение по воде, и в воскрешение мертвых, и в колдовство на заброшенном кладбище.
Павел прижал кулак к груди, успокаивая колотящееся сердце. Свет в окнах не угасал, но и не становился ярче. В его мерцании было что-то гипнотическое, нереальное. Что-то, напрочь отключающее страх. Так морской удильщик мерно покачивает фонариком, заманивает добычу прямо в зубастую пасть. И Окаянная церковь, притаившаяся в центре старообрядческого кладбища, тоже подманивала Павла, словно тащила на невидимом аркане. Открой и по вере воздастся тебе.