Ульяна дрожала, теребила ткань сарафана, не решаясь выйти из спасительной тени.
– Знаю, – прошептала она. – Вот поэтому, Степушка, я…
– Не ври! – он снова хлопнул по столу. Графин подпрыгнул, вода омыла изнутри стеклянные стенки. За шторкой испуганно замычала Акулина, и Степан замолчал, стиснув зубы, чувствуя, как наливаются болью и вспухают желваки на скулах.
– На кухню иди, – медленно сказал он.
Ульяна всхлипнула, подобрала подол и скользнула по коридору мимо. Степан прошел к двери, закрыл ее на засов. Из кухни доносились тихие всхлипы, в комнате копошилась Акулина, бормоча под нос что-то неразборчивое, глухое, приходящее к ней с темной стороны, куда иногда падал и сам Степан. Он снова ощутил сверлящую боль, на этот раз в затылке, и взъерошил волосы.
Ульяна ждала на кухне. Не решаясь сесть, опиралась о стол спиной и загораживала окно, сквозь которое луна облизывала цветастые шторки.
– Проходил я мимо, – тихо заговорил Степан. – А тебя не видел. Маланья сказала, ушли давно. Где нелегкая носила?
Жена затрепетала, взгляд заметался по кухне, нижняя губа задрожала – вот-вот расплачется.
– Гу… гуляли, Степушка…
– Гуля-яли, – повторил он и шагнул вперед. Ульяна отшатнулась, стол громыхнул, звякнули вымытые чашки на подносе. Степан сжал кулак, поднес его к лицу женщины: – Вот у меня твои прогулки где! Забыла, какой я тебя тут подобрал, а? Или напомнить?
– Я помню, Степушка, – плаксиво взвыла Ульяна. – Грешна была…
– Может, потому Акулька такой и родилась? – продолжил он. – Бесы в нее перешли, теперь мучают, покоя не дают. И мне тоже. Как подумаешь, лучше бы не рождаться ей вовсе…
– Да что ты говоришь, Степушка!
Он навалился на нее и зажал рот ладонью, зашипел в ухо:
– Молчи! Молчи, Ульянка, ведь убью! Шалава ты, ведьма. Обворожила, к себе привязала, теперь расплачивайся…
Она билась в его руках, как пойманная в силок утка. Кровь кипела, ударяла в голову, где разрасталась пульсирующая боль. Степан повалил жену на стол, провел ладонью по бедрам, задирая юбку – кожа под ней была разгоряченной, гладкой, податливой. Ульяна замычала ему в ладонь, из-под зажмуренных ресниц брызнули слезы.
– Страшная грешница ты, Ульянка, – хрипло проговорил Степан, развязал пояс и расстегнул штаны. – Только я страшнее тебя.
Он раздвинул ее колени. Ульяна глухо вскрикнула, но покорилась напору. Стол под ними шатался, чашки подпрыгивали на подносе, и луна за окном качалась вверх-вниз, отбеливая лицо Ульяны до мертвенной синевы. Она совсем не походила на ту резвую хохотушку, которую впервые встретил Степан на берегу реки Полонь и взял ее, пахнущую травой и молоком, возле Окаянной церкви. Деревянные кресты глядели на них с упреком, на могилах плясали вихревые бесы, и было в этом что-то неправильное и притягательное, что-то темное, зарождающееся на старообрядческом кладбище, ради чего было не страшно оставить старую жизнь и похоронить ее в деревянном саркофаге, заперев на два замка. Что-то, обещающее силу и власть…
Степан захрипел, придавив Ульяну к столу. Жар истекал толчками, мышцы свело судорогой – они больше не подчинялись ему, зрачки закатились, и тогда вал тьмы настиг и ударил наотмашь, оглушив и утянув на глубину, где не хватало воздуха и время остановилось.
Сознание вернулось внезапно, стегнув по глазам искусственным светом. Степан судорожно вздохнул и взмахнул руками, словно пытаясь удержаться на этой стороне бытия.
– Все хорошо, Степушка. Хорошо…
Ульяна перехватила его руки, прижала к груди. Под ладонями трепыхалось сердце, во рту было солоно и горько.
– Снова, да? – прохрипел Степан и моргнул, пытаясь выхватить из тусклой желтизны бледное лицо жены. Та всхлипнула, поцеловала его ладони.
– К доктору бы, – пролепетала Ульяна. – В город. Уедем?
Он кашлянул, выпростал руки и утерся рукавом. Мутная пелена висела перед глазами, в ушах все еще грохотал пульс.
– Сама знаешь… не хуже меня… не помогут в городе.
– Так приступы все учащаются. И доченьке невмочь.
– Акульке… тут легче, – прохрипел Степан. – От Слова живого она светится. А что до меня, так потерплю. Наказание это за грехи. Убийца я, Ульяна. Колдун.
– Забудь, Степушка! – она ухватила его за руку, потянула на себя. – Сколько лет прошло, а ты все помнишь. Не твоя вина…
– А чья? – он вскинул голову. – Тех, кто эпилептика до скальпеля допустил? Или деда моего, которого здесь даже мертвого чураются? Терпи, Ульяна. Терпи, вот я Слово заполучу, тогда…
Она тоже распрямилась, выдохнула решительно и зло:
– Ты его не получишь! Он не отпустит тебя и не отдаст! Будешь вечно ему собачонкой прислуживать, пока…
Степан ударил ее по щеке. Женщина ахнула. На мгновенье в ее взгляде промелькнула злость. Мелькнула – и исчезла, словно рушником вытерли. Глаза потускнели, налились слезами, и Ульяна закусила губу.
– Сте-епушка, – выдавила и потянулась к нему. Он оттолкнул ее, затрясся сам.
– Молись! – захрипел он и стащил через голову рубашку. – Молись о прощении за нечистые помыслы и блуд. Подними дочь и проси о здравии, об отпущения грехов. Проси, и по вере воздастся тебе!
Степан схватил пояс, перекрутил его в жгут. Ульяна, взвизгнув, отпрянула. Описав в воздухе петлю, жгут просвистел мимо и хлестнул Степана по голым плечам. Черный Игумен вздрогнул и простонал сквозь зубы:
– Вот наказание! За все грехи…
Жгут раскрутился над головой снова, вспорол жестким узлом кожу.
– Леность и уныние…
Еще удар!
– Злословие и ложь…
Удар!
– Гнев и колдовство…
Свет резал глаза, пол качался, качалась за окном луна, и далеко за лесом у Окаянной церкви бесновалась нечисть. Они обещали силу и власть, но Слово получил старый паралитик, а он, Степан, остался во тьме с больной дочерью на руках и ненавистью в сердце.
– За убийство…
Он распростерся на полу, дрожа всем телом, ощущая запах пота и крови, и слушая, как эхом разносится на улице:
– Уби-ийство! Старца уби-и-и…
По лестнице загрохотали шаги, потом кто-то настойчиво замолотил в дверь.
12. Круговая порука
Павел лишь немного опередил Черного Игумена, но, приметив в конце улицы великанскую фигуру, благоразумно затерялся в толпе. Люди все подходили и подходили: и простые деревенские, боязливо жмущиеся за забором и передающие шепотком новость о смерти старца, и Краснопоясники – они угрюмо стояли в сторонке, с растерянностью и надеждой косились на Степана Черных. А тот, лишь мельком глянув в пустой зев избы, потемнел лицом, до желваков стиснул челюсти и послал за участковым, Михаилом Ивановичем. Пока ждали, Павел успел выловить в толпе вездесущего Кирюху и попросил его сгонять за слуховым аппаратом. Мальчишка вернулся одновременно с прибытием участкового – тот оказался пожилым и уставшим, одетым в поношенную полевку.
Сунув в угол рта папиросу, Михаил Иванович прокомментировал:
– Емцев с бригадой запаздывает, – и, крякнув, протянул Степану ладонь. – Здорово, Черных!
Степан вяло ответил на рукопожатие: угрюмый и молчаливый, он неподвижно стоял посреди двора. Рядом с сараем на скамье подвывала Маланья. Ее всхлипы, отчаянные и глухие, неприятными потрескиваниями отзывались в Пуле. У входа в избу валялся жестяной таз, и снятое с просушки белье, некогда уложенное аккуратной стопкой, комом лежало в грязи. А дальше, за дверью, плескалась тьма, и каким-то обострившимся чутьем Павел распознал запахи закисшей обуви, пыли, сырых бревен и еще чего-то тяжелого и страшного, напомнившего не то вчерашний сон, не то трагедию на Тарусской трассе. Запах смерти.
Наконец, в сопровождении судмедэксперта, приехал оперумолномоченный Емцев. Был он средних лет, сухощав и хмур и, зыркнув тусклыми, на выкате, глазами деловито осведомился:
– Кто обнаружил?
– Я-а! – завыла Маланья, прижав кулаки ко рту. – Оставил нас Господь, не уберег батюшку от когтей нечистого. Осироте-лии!
Судмедэксперт ненадолго скрылся в доме. Женщины, опоясанные красными кушаками, запричитали наперебой. Мужчины принялись что-то бормотать и целовали медные подвески. Павел хорошо разглядел их: скрученные из проволоки рыбешки. Такая подвеска была у Леши Краюхина. Павел икнул и почувствовал привкус гари, словно он лизнул сгоревшую спичку. Утерев ладонью рот, толкнул какого-то мужика плечом, отодвинул греющего уши Кирюху и подошел ближе.
Вышагнув из темени на двор, судмедэксперт поймал вопросительный взгляд опера и покачал головой.
– О-оо! – заревела Маланья и, подавшись вперед, ухватила Степана за руку, словно умоляя о помощи. Игумен аккуратно, но настойчиво выпростал ладонь и отступил на шаг.
– Все решим, – сказал Емцев и вынул потрепанные бланки из папки.
Вопросами опер стрелял бойко, разряжая обойму давно зазубренных правил. Убористо фиксировал ответы, пережидая истерику, уточнял: во сколько часов обнаружили тело? Почему решили, что старец мертв? Заметили что-нибудь особенное? Встретился ли кто-то подозрительный?
– Да что говорить, Илья Петрович, – лепетала Маланья. – Пошла белье снимать, увидела дверь распахнутую. Глянула, а та-ам… – ее плечи мелко затряслись, лицо перекосило и пошло пятнами. – Лежит, родненький, головушка а-алая. Кровь повсюду. Я таз и выронила. Помутилось все перед глазами, бегу – а куда не ведаю. Ноги сами несут, и надо бы к Игумену Степану, а я к дому Матрены Синицыной. Кому сказала первому? – Маланья шумно втянула воздух, выпрямилась и ткнула пальцем в Павла: – А вот ему!
Взгляды воткнулись с нескольких сторон, как ножи.
– Та-ак! – хрипло протянул Игумен, стряхивая оцепенение. – Допросить бы, Илюша.
Опер глянул исподлобья:
– Кому Илюша, а кому Илья Петрович! – и обратился к Павлу. – Приезжий?
– Просящий, – зло пробурчал Степан. – Третий день тут ошивается.
– Я не глухонемой, – перебил Павел, машинально дотронувшись до звуковода Пули. – Сам могу ответить.
И вынул заготовленные документы. Емцев бегло просмотрел бумаги и буркнул: