Степан указал на гроб. Брат Листар вздрогнул, вцепился побелевшими пальцами в обитые бархатом доски. Пот выступил на лбу брата Арефия, и женщины позади процессии сгрудились кучей и теребили проволочные подвески.
– Сегодня во сне явился мне старец, – уже тише продолжил Степан. – Он сидел на хребте огромной рыбы, и правый ее глаз был как солнце, а левый – как месяц. Вокруг парили небесные ангелы, трубя в медные трубы и славя Господа. И сказал Захарий: Вот, услышал я Слово и принес Его в мир! Посему пройдет день и еще два, а на четвертый воскресну.
– Господи, слава Тебе! – запричитала сестра Маланья, но Степан махнул рукой, и женщина умолкла.
– Посему велю вам, мои братья и сестры! Не предавайтесь унынию и молитесь всю ночь, как я буду молиться в старой Всехсвятской церкви! Если мы воззовем – то Господь услышит!
– Слава! Слава Спасителю нашему! – наперебой зазвучали голоса. Мужики удобнее перехватили гроб, и процессия потянулась к лесу.
Короткий весенний день постепенно перетекал в сумерки. Глухая тишина давила на уши, под рубахой гулял ветер, поднимая волоски на теле, но холода Степан не чувствовал – сердце истекало жаром. Под сапогами чавкала никогда не подсыхающая грязь, ветки пружинили, хлестали по лицу, и Степан с удовольствием обламывал их, представляя, что ломает кости чужака, а еще отца Спиридона и прочих деревенских дурней, осмелившихся разевать поганые рты на него, Степана Черных.
Вскоре тропинка еще больше сузилась, из-под ног выкатывались комья глины, и Степан велел возвращаться по домам, сам встал под левый угол гроба и так, вчетвером, поскальзываясь на размокшей земле, они двинулись к кладбищу.
Над шпилем Окаянной церкви вращалась облачная спираль. Там змеились молнии и из тугой, набитой дождями утробы неслось глухое ворчание. Брат Арефий то и дело поглядывал вверх, тормозя всю процессию и оступаясь на каждом камне.
– Не считай ворон! – прикрикнул на него идущий позади Маврей. – Гляди, упадешь!
– Не упаду! – огрызнулся тот и устало выдохнул. – Недолго осталось.
– Донесем! – подхватил брат Листар. – Нужна ли помощь, Степан?
– Нет, – глухо отозвался Черный Игумен. – Вы уж донесите, а дальше я сам.
Маврей покачал головой.
– В такую-то погоду, – пробормотал он. – Ишь, как бесы разгулялись!
– Бесы всегда святость чуют, и святых искушают, – наставительно ответил Листар. – Справишься, батюшка?
Степан промолчал. Из зарослей волчьего лыка вынырнул крест – деревянный, с крышкой-домиком. Ветер сбросил отмершую хвою прямо под ноги, молния осветила буквы «Дем… Черн…», и белую дорожку, рассыпанную у подножия.
– Листар! – в панике крикнул Степан. – Возьми левее!
Он оступился, гроб на плече подпрыгнул и накренился.
– Что такое? – с досадой отозвался Листар. – В нору какую попал, что ли?
Над головой грохотнуло, и что-то невидимое толкнуло в грудь.
– Вроде того, – глухо сказал Степан. – Не пройду.
Маврей выругался шепотом, мужики потоптались и осторожно отошли в сторону, едва не стесывая бока гроба о сучки накренившейся сосны.
– Так пройдешь, батюшка?
– Попробую.
– След в след ступай! Да не мешкай, того гляди, ливанет!
Листар двинулся вперед, втаптывая в грязь соляные кристаллы. Невидимое натяжение лопнуло и обдало голову едва слышимым звоном. Степан вздохнул и перешагнул запретную черту, проложенную кем-то предусмотрительным и умным, кто совсем не боялся мертвых, но опасался живых.
Церковь разинула обугленный рот и в кромешной темени гроб опустили на пол. Глухо стукнулись доски о доски, покойный качнулся, издав сухой шелест. Только тогда Степан чиркнул спичкой и зажег вытащенную из-за пазухи свечу. Оранжевые блики разбежались по закопченным стенам, осветили мертвенные лица мужиков.
– Идите и молитесь! – тихо сказал Степан. – Верьте – и по вере воздастся нам.
Те поклонились в пояс, попятились к двери – сначала спиной, потом повернулись и, толкая друг друга, выскочили из церкви на воздух, а там понеслись, подстегиваемые ураганом. Степан подождал, пока их фигуры не затеряются среди кустарников и крестов, после чего осторожно запер дверь на новенький, на днях прилаженный засов. Здесь, в церкви, пахло горелой древесиной и тленом. Стараясь не смотреть на гроб, Степан прошел до алтаря и вынул припрятанные свечи, которые не спеша расставил по кругу. Черные языки вытянулись вверх, заплясали под куполом, свиваясь в змеиные клубки. Заколоченные окна осветило белой вспышкой, и сердце дрогнуло, когда бревенчатые стены потряс громовой раскат.
– Не убоюсь ужасов в ночи, – пробормотал Степан. – Ни бесов, ходящих во мраке.
Подошел к гробу, склонился над телом старца – желтоватое, будто вылепленное из воска, лицо было спокойно и неподвижно. Редкие волосы зачесаны так, как Захарий носил при жизни, борода оглажена, под плотно сомкнутыми веками залегли тени.
– Каждому приходит свой срок, – прошептал Черный Игумен и дотронулся до сложенных рук старца. – И червю, и человеку. И тебе, Захарушка, – отбросил укрывающий покойника саван и запустил пальцы в подкладку, нащупывая то, что спрятал, забирая тело из морга. – Жнущий получает награду и собирает плод, – вытащив сверток, Степан развернул его на полу. – Вот теперь говорю: пришло время жатвы!
И взял в руку хирургический скальпель.
Обмотавшись сдернутым с гроба саваном, как фартуком, Степан принялся срезать со старца одежду. От тела шел слабый запах формалина, из-под лоскутов рубахи вынырнул бугрящийся шов – упрятанный в тень, похожий на разлагающуюся змею. Степан вздохнул и осторожно разогнул сложенные на животе руки мертвеца. За стенами зашумели деревья, заскрипели старые доски, и кто-то невидимый и страшный постучал в заколоченное окошко – тук-тук!
Степан замер, так и не разогнув спину. Сердце нервно колотилось, ноздри трепетали, вдыхая острый запах химикатов. Степан вгляделся в узкие щели окон – никого. Лишь выл разгулявшийся ветер, да птицы возвращались в гнезда, чтобы переждать бурю, а здесь, на старообрядческом кладбище, не было ни единой человеческой души. Только он, Черный Игумен. Да еще труп старика во гробе.
Степан выдохнул и сдернул с Захария холщовые штаны, которые разошлись по шву с громким треском. Ноги у старца были иссохшие, острые колени натягивали пергаментную кожу. Степан подумал: тяжело будет резать мертвеца, пока он стиснут деревянными досками, и, обойдя гроб, подхватил старика под мышки.
Тело поддалось легко: смерть иссушила Захария, и он будто уменьшился вдвое, стал легким и бессловестным, покорным воле Степана. Не полоснет теперь острым взглядом, не усмехнется ртом, перекошенным в параличе, и не протянет елейное: «Сте-епушка…»
Шелестящий звук пронесся по церкви, вздыбил волоски на шее и мурашками скатился к пояснице. Степан замер, настороженно вертя головой, но видел лишь танцующие тени, да отблески молний снаружи.
– Не убоюсь… – шепнул Степан. Крякнул и вытащил старца.
Пятки деревянно ударились о края гроба, тело завалилось навзничь и стукнулось затылком о пол. Под волосами и туго натянутой кожей темнел шов, а под ним виднелся гипсовый слепок: разбитый череп действительно собирали по кускам, а чего не достало – вылепили заново. Повернув лицо на бок, старец жег Степана мертвым взглядом из-за плотно склеенных век, но все равно видел. Тени сновали по его лицу, плавили улыбку в углах скрепленного железными скобами рта, сквозняк вытягивал пламя свечей.
Степан вздохнул и снова взялся за нож.
Руки немного тряслись. То ли за многие годы утратилась привычка, то ли давала о себе знать проклятая болезнь. Закусив бороду, Степан торопливо резал нити и рвал края. Пальцы скользили, отпущенное время бежало, как дождевая вода, а потом первые капли ударились о церковный купол.
Дробь раскатилась по крыше, эхо отозвалось и пошло гулять по пустому помещению. Степан вздрогнул и рванул так, что лопнула брюшина, и оттуда вывалились скомканные салфетки и марлевые бинты – все, чем начиняли распотрошенное тело мессии.
– Всякая плоть… трава, – задыхаясь, проговорил Степан. – А всякая трава гниет… и удобряет землю. И на перегное прорастают новые всходы. Так и я взойду… на твоей плоти, Захарушка. И восход мой будет красен.
Он сунул руку в растянутую утробу. Не глядя и стараясь не дышать, отодвинул скользкий бледно-сизый кишечник и вытащил печень и сердце. Ножом пользоваться не пришлось: патологоанатом уже отделил органы, изъял образцы, а потом сложил, что осталось, обратно в брюшную полость.
По ставням стегнуло огненной плетью. Белизной озарило неподвижное лицо старика, высветило внутренности и кости. Степан вздрогнул, покачнулся на пятках, но не выронил ношу. Отодвинувшись, уложил по обе стороны от мертвеца приготовленные дощечки, и слева положил сердце, а справа – печень.
– Как вода дождем к земле опускается, потом в тучи возвращается, так и сила ко мне притянется, у мертвого не останется. Дело первое…
Церковь потряс громовой удар. Стены содрогнулись, и тени хлынули с потолка. Степан зажмурился и вытащил из-за пазухи пузырек.
– Из сухих костей, из черного праха, из белого дыма придет сила. Слово мое, и оно крепко. Дело второе.
Вытряхнул из пузырька измельченные сухие травы, потом чиркнул спичкой и поджег смесь. Заклубились дымные космы, потянуло горелым мясом, и за стенами завыла-зашумела буря, посверкивая молниями сквозь заколоченные окна. Степан снова взял скальпель и тщательно обтер его о саван. Тени упали к ногам и заелозили по доскам, словно шептали:
«Не медли! Накорми нас!»
Степан полоснул лезвием по раскрытой ладони. Острая боль прострелила до локтя, но Черный Игумен подавил вскрик. Выпрямившись, он пошел противосолонь, поочередно стискивая раненую руку над расставленными вкруг свечами. Кровь капала на дощатый пол, и падали с одеревеневших губ глухие слова:
– Забираю глаза, чтобы видеть невидимое. Забираю уши, чтобы слышать далекое. Забираю пальцы, чтобы держать бестелесное. Забираю сердце, чтобы оживлять мертвое. Забираю печень, чтобы обуздать злое. Забираю язык, чтобы нести Слово… – Степан вернулся и встал над запрокинутым лицом старца, выдохнул в клубящийся дым: – Забираю силу – отдаю благодарность. Дело третье, свершенное.