Леля посерьезнела, поджала губы.
– Человек отчаявшийся и запуганный во что угодно поверит. Особенно, если своими глазами видел, как утонувшего мальчика оживили. Степан спал и видел, как силу получить, а теперь себя мессией называет, воду в кровь обращает, сомневающихся наказывает. – Леля стиснула белыми тонкими пальцами ворот рубахи и длинно выдохнула: – Страшно мне, муторно… Нехорошее чую.
«У-уу!» – в отдалении взвыла собака, и голова наполнилась треском и скрежетом, словно ножом провели по сковородке. Павел болезненно сморщился и зажал пальцами звуковод: в последние дни слуховой аппарат частенько сбоил, и Павел нервничал, скреб ногтем ребристое колесико настройки. Леля наблюдала, сдвинув черные брови.
– Случилось уже, – процедил Павел. – Убили старца, а я тебя в эту ночь рядом с его домом видел. Интересно, знает об этом Илья Петрович?
– И я тебя видела, – отозвалась Леля. – Об этом тоже никто не знает.
– Я вышел по… – «покурить», едва не сказал Павел и, коснувшись губ кончиком языка, поправился: – воздухом вышел подышать.
– А я кошку искала.
– На кладбище?
Вой повторился, но быстро смолк, точно пес захлебнулся сырым воздухом. Леля хмыкнула, привычным жестом заправив за ухо кудряшки:
– Далеко проследил. Что же видел?
– Как соль сыпала и колдовала. Как возле дома старца крутилась.
– Три хода посолонь, на растущей луне, – подхватила Леля, – как ангел хранитель караулит с утра до вечера, так соляной круг сохранит от зверя и волка, от наговоренной иголки, от суда и расправы, от ножа и отравы…
Она запнулась, быстро дыша и теребя подвеску – вот-вот порвет.
– Охраняла, значит? – усмехнулся Павел. – От кого же? От мертвого колдуна?
– Зачем от мертвого, когда живой рядом? Только в иные места ему соваться незачем, – спокойно ответила Леля. – Через заговоренную соль не пройдет, а если наступит – споткнется.
– И кто же этот колдун? – шутливо спросил Павел, но улыбка сразу исчезла с губ, когда он вспомнил: тот, кому умирающий Демьян не передал силу, внук его… – Степан Черных?
Леля кивнула. Павел поежился, прогоняя морозец, дотронулся до проволочной рыбки:
– А оберег не помогает?
– Если не веришь, то не поможет.
– А во что верил Захарий?
Нет, Павел не сомневался, что старец шарлатан, что исцеление Леши Краюхина, изгнание бесов и спасение утонувшего мальчика – сложные фокусы, до которых еще далеко Степану Черных. Но если сам таежный мессия не верил в свою силу, во что верил тогда? В дурацкие наговоры? В охранный круг из соли?
– Он верил в Слово, – сказала Леля, и воздух вдруг разорвал громовой раскат. Над темной шапкой тайги с гомоном поднялась воронья стая. Леля обернулась, напряженно вглядываясь в туманную взвесь, сказала встревоженно: – Михал Иваныч охотится. Скоро вернется. Пора мне.
Она приподняла длинный сарафан и метнулась по косогору вверх.
– Стой! – Павел ринулся следом, но репейник с обеих сторон впился в его рукава цепкими коготками, потянул назад. Леля обернулась – вся в белом, как привидение, только смоляные вихры пушатся из-под платка.
– Я пришлю Белолапку, – негромко сказала она, старательно округляя рот, чтобы Павел точно услышал, прочел по губам и понял. – И помни: никому ни слова!
Повернулась и побежала по склону, подпрыгивая в бурьяне, только ветер трепал сарафан. Павел не стал ее догонять.
Перелез забор, обломав ветки смородины. Увидит бабка Матрена – крику будет на весь двор, но в окнах ни огонька, хлопают на ветру распахнутые ставни, жалобно дребезжит стекло. Павел придержал раму, надеясь, что бабка не сунется в его комнату и не увидит, как ее постоялец, словно деревенский хулиган, лезет в окно. За такими выходками Павел и в детстве не был замечен, в отличие от брата. Уж тот был мастер авантюр: когда все засыпали и над дачами болезненно вспыхивали желтушные фонари, Андрей выскальзывал из-под одеяла – в джинсах и толстовке, – и выныривал во двор, где его ждала местная шпана, передавая по кругу дотлевающий бычок. Звал и Павла, но брат трусил и отступал, а вот теперь и сам оказался на месте Андрея.
Аккуратно закрыв за собой ставни, Павел нашарил под кроватью брошенный туда блокнот и ничком рухнул на одеяло. Там, где со страниц под жирно подчеркнутым «Подозреваемые» теснился список имен, Павел обвел «девушка с кошкой» и подписал рядом – Леля.
– Ле-ля, – повторил он вслух. Голову слегка повело, в пальцах появилась дрожь, и снова вернулся табачный привкус, точно и не пропадал никогда. Павел вытер рукавом рот и под именем написал «ведьма».
Она верила в охранный круг из соли и старинные наговоры, верила, что Степан – черный колдун, представляющий для людей опасность. Она не хотела, чтобы Черный Игумен смог подойти к дому старца, и не хотела, чтобы он появлялся на старообрядческом кладбище. Почему? Ответ пришел сам собой: там находилась могила Демьяна Черных. А еще заколоченная церковь, прозванная в народе Окаянной. Там Павел встретил мертвого брата…
Он замер над блокнотом.
Воздух уплотнился и пропах табаком, легкие саднило, словно в них насыпали песка, и черные закорючки букв начали складываться в узнаваемые черты: вот «О», выпученное и лишенное век, вот лоскуты «Л», «В» и «Д», затертые рукой и свисающие, как обгоревшая кожа со щек. Жирные подчеркивания слились в сплошную линию, проводом наушников убегающую под капюшон.
Андрей ухмыльнулся, показав желтые клетки зубов, и шепнул в самое сердце Павла: «Жить за тебя… буду…»
Блокнот захлопнулся, как охотничий капкан, перекусив карандаш пополам. Павел отпрянул, прижимая к груди руку – еще немного, и лишился бы пальцев, а сердце отстукивало испуганное: «Этого не может быть! Этого не может быть… Этого нет!» Обломки грифеля чернели на белой простыне, будто обугленные кости.
Задребезжала расхристанная рама.
Павел обернулся, заливаясь холодной и липкой волной накатившего страха, ожидая увидеть в окне не то мертвого брата, не то черную кошку, не то покойного колдуна Демьяна, но над подоконником торчала всклокоченная голова Кирюхи. Прижавшись носом, он открыл рот и выдохнул прямо в стекло, оставляя на нем влажные разводы:
– Дя-дя-а! Пус-ти, дядя! Важное дело есть!
Павел сомнамбулой прошел к окну. Деревянные пальцы не гнулись, соскальзывали с задвижки. Кирюха нетерпеливо приплясывал по ту сторону стекла: глаза выпучены, верхняя губа оскалена по-собачьи. Подтолкнув раму снаружи, Кирюха ввалился через подоконник и, захлебываясь слюной, сразу зачастил:
– А что я видел, дядя! А что видел!
Прикрыв рамы, Павел остался у окна, глядя не на Кирюху, а мимо, где на кровати остался отброшенный блокнот.
– Я ведь едва свалил! – тараторил Кирюха. – Засек меня, дядя! Гадом буду, засек! Только поймать не смог. Я сначала по улице, потом огородами, огородами! Потом через забор… И как в омут провалился!
– Куда провалился? – механически отозвался Павел, не сводя взгляда с блестящего панциря кожзама.
– Да в подпол же! – крикнул Кирюха. – Не слышишь, рассказываю?
Павел на автомате крутанул колесико на минимум.
– Не ори. Не на пожаре.
– Да я и не ору, дядя, – удивленно ответил Кирюха. – Ты же глухой вроде, так я и рассказываю, чтобы…
– А ну-ка, глянь туда! – перебил Павел, сморщившись от собственного слишком громкого голоса. – Что видишь?
Кирюха умолк и с явным неудовольствием полуобернулся назад.
– Блокнот видишь?
– Не слепой.
– А ну открой!
Кровь ударила в голову, как в барабан: Павел сжал на коленях взмокшие кулаки, наблюдая, как Кирюха тянется к блокноту. Вот взял в руки, вот открыл наугад…
– Ле-ля, – по слогам протянул Кирюха и оскалил в ухмылке молодые зубы. – Твоя цыганка?
Павел выхватил блокнот:
– До чего любопытный! – а про себя подумал с облегчением: «Почудилось».
Пролистнул на всякий случай, но не увидел ничего, кроме собственных записей. На слове «ведьма» карандаш пошел вкривь и вкось, уродуя гладкий почерк Павла.
Переутомился. Разнервничался. Вернется с материалом – как раз лето, а там можно в отпуск и на море…
– Так это моя работа, любопытным быть! – ответил Кирюха, продолжая довольно скалиться. – За это мне и платишь, дядя.
Павел промолчал, и, спрятав блокнот за пазуху, сгреб обломки карандашей. Вздохнул, ладонями растирая лицо, потом попросил тоскливо:
– Кирилл, у тебя закурить есть?
Мальчишка с готовностью полез в карман.
– Держи, дядя. Последнюю от сердца отрываю.
Чиркнул зажигалкой, подсаживая на кончик сигареты алого светлячка. Павел затянулся. Горло сразу обожгло, и он согнулся в кашле.
– Что ты, дядя? Что ты! – в удивлении лопотал Кирюха, заботливо хлопая Павла между лопаток, пока тот выплевывал прогорклый дым и вытирал брызнувшие слезы. – В первый раз, что ли?
– В… первый, – сипло ответил Павел. Отдышался, высморкался в платок, и затянулся снова – на этот раз осторожно, корнем языка ощущая табачную горечь. Сердце теперь колотилось спокойнее, тише, голова приятно кружилась с непривычки, и Павел заухмылялся, представив себя перепуганного, бледного, с обломанным карандашом в руке. Проклятые Краснопоясники: так хорошо мозги промывают, что даже после их проповедей галлюцинации мучают.
– Так что ты видел? Расскажи.
Кирюха прикурил тоже – врал, что отдал последнюю, – и повторил уже спокойнее:
– Говорю же, за Черным Игуменом я следил, как ты и велел. И до того доследился, что еле ноги унес.
– Я Игумена около получаса назад в Червоном куте видел. Ты-то когда успел?
– Утром еще. Я, дядя, свою работу четко выполняю. Как мать на утреннюю дойку уходит, так я сестру покормлю и тут как тут. Слежу, как Бобик из конуры. За это, дядя, ты мне еще полтинник должен.
Павел замер, не донеся сигарету до рта:
– Грабитель!
– Сам сказал, что надбавишь, если необычное увижу. Я и увидел.
«И не ты один», – подумалось Павлу снова, вслух же сказал:
– Будет надбавка, не тяни. Говоришь, чуть не поймали тебя?