«Вот и проверим», – подумал Павел, открепил Пулю и вскоре провалился в тишину и сон.
Во сне он снова стоял на берегу Полони, и снова Краснопоясники сцепились в хороводе и мчались вокруг него, высоко вскидывая колени. Ветер рвал пояса, гнал по реке густую зыбь, по небу – клочковатые тучи, но Павел не слышал ни рева непогоды, ни плеска волн. Тишина звенела в ушах, отсекая его от большого и чуждого ему мира, и Павел казался себе маленьким и растерянным – былинкой в центре бури. А перед ним на земле лежал Андрей. Обугленный, неподвижный, мертвее мертвого. Одним глазом, белым, как крутое яйцо, он глядел в косматое небо, другой уставил на брата и криво улыбался, скаля прогнившие десны.
Люди кружились, сливаясь в темный вихрь. Рты одинаково оскаленные, одинаково выпучены стеклянные глаза, небо дробилось, воздух разлетался на осколки, ранил легкие.
– Хватит! – хотел закричать Павел, но не мог. Изо рта не вылетало ни единого звука, язык приклеился к гортани. – Хвати-ии…
«И-ии!» – взревела буря.
Павел прижал ладони к ушам. И, глухой, услышал…
Так могло звучать землетрясение. Или взрыв водородной бомбы. Или раскат грома прямо над головой.
Это произнесли Слово.
Звук цыганской иглой прошил насквозь. Внутри что-то натянулось, лопнуло, и кровь потекла между прижатыми к голове пальцами. Под ногами зашевелилась земля, и зашевелился мертвый Андрей.
– Чер-вы… – вышел из продавленной груди утробный голос и зачастил, повторяя: – Червы-червы-червы-ы…
Костяные пальцы заскребли по земле, подцепили дерн, мелкие комья, извивающихся красных червей и потянули к распахнутому рту. Павел закричал, но не услышал собственного крика, на подбородок густым черным потоком выплеснулась кровь, но вместо металлического привкуса почувствовал что-то тошнотворное, густое. Голову повело, желчь подступила к горлу.
Сделав над собой усилие, Павел дернулся и упал в раскисшую грязь.
Он лежал под кустами крыжовника, сердце колотилось, как оголтелое, рот и ноздри забивала земля. Павел замычал, перевернулся на бок, и его вытошнило вчерашним ужином, землей и кусками чего-то живого, розового, извивающегося в желудочном соке.
Дождевые черви.
Павла затрясло от омерзения. Подскочив на ноги и почти не почувствовав боли в больной лодыжке, он сунул два пальца в рот, и его вырвало снова: руки оказались перепачканы грязью, под ногтями забилась земля. Стянув с головы майку, он принялся вытирать лицо, ладони, живот. Отступив, едва не поскользнулся на глине, но ухватился за открытую раму окна. В ту же минуту в глубине его спальни зазвонил телефон – надрывно, настойчиво, повторяя одну и ту же незатейливую мелодию. И Павел – даже без слухового аппарата – слышал.
«Мне это только кажется, – подумалось ему. – Все это сон…»
Провел ладонью по раме, чувствуя, как в кожу вонзаются острые щепки и отживающие струпья засохшей краски. Телефон звенел. Звенел цепью бабкин пес, хрипя и косясь на человека недружелюбным взглядом. В ветвях шумел проснувшийся ветер, розовела полоска зари.
Павел не спал. И, осознав это, до хруста сжал зубы.
Грузно перевалившись через подоконник, прошлепал через комнату, подволакивая ногу и оставляя грязные следы. Телефон пропиликал последние ноты и умолк, помаргивая экраном. Павел скользнул по нему одурманенным взглядом: внутренности дрожали, кожу на подбородке стягивала грязь. Он поскреб ее ногтем и снова почувствовал дурноту.
«Меня вырвало землей и червями. Господи Боже! Червями!»
Крик набух в груди, но так и не вышел из оцепеневшего горла. Зажимая ладонью рот, стараясь не вдыхать запах земли и не думать о червях, Павел прохромал на кухню. Там, открутив вентиль, сунул голову под тонкую струю. Виски и лоб обложило льдом, Павел тряхнул волосами, как собака, разбрызгивая холодную воду, наощупь дотянулся до мыла и принялся тщательно намыливать ладони, лицо, шею. Вода шумела, в голове гудела кровь, словно Павел, как в детстве, прижал к ушам найденную на берегу раковину и слышал громкий шепот прибоя. Размеренный и успокаивающий звук.
Набрав полный рот воды, Павел часть сплюнул, а часть проглотил, и сразу почувствовал себя лучше. Реальный мир снова обрел четкость, безумие отступило, и звуки становились все тише, тише. Последнее, что еще слышал Павел – шорох полотенца, сорванного с вешалки. Потом голову обложило привычное безмолвие.
Вытерев лицо, он медленно выдохнул и несколько секунд тупо смотрел на комковатые следы, тянущиеся по коридору. Цепочка, одним концом уцепившаяся за реальность, другим протянувшаяся к безумию. Павел наклонился, достал из-под мойки половую тряпку, намочил и сначала тщательно вытер собственные ступни, потом принялся елозить по полу, уничтожая улики. В его логичном и насквозь рациональном мире не было места библейским чудесам и воскресающим покойникам.
Павел в сердцах махнул тряпкой, и кто-то взлохмаченный и черный махнул в ответ из темноты. Сердце скакнуло к горлу, Павел поднял лицо и встретился с гипсово-белым лицом мертвого брата.
– Сгинь! – беззвучно выдохнул он, и мертвец тоже шевельнул губами. Сморщил нос – и Андрей поморщился. Павел хрипло выдохнул и вытер разгоряченный лоб – зеркальный двойник повторил.
Собственного отражения испугался!
Домыв пол, запихал тряпку обратно под раковину, прошел в спальню и сначала накрепко запер дверь, затем закрыл окно. Пальцы подрагивали, и это не нравилось Павлу. Реальность походила на стеклянный домик: тронь неосторожно, и разлетится на осколки.
На смятой постели продолжал подмигивать телефон. Павел пощелкал кнопками, некоторое время пялился на неопознанный номер, потом нацепил Пулю и перезвонил.
Трубку сняли сразу.
– Привет, Верницкий! – произнес простуженный голос. Сначала невнятно, но Павел подкрутил настройки и вслушался в потрескивание на линии.
– Это кто?
– Конь в пальто, – ответили из динамика. – Ты мой сюжет украл, скотина.
Павел плюхнулся на кровать и подколол в ответ:
– А ты материал из библиотеке стащила, Ириш. Вот и поквитались.
– Софья, – поправили в трубке. – Я имя официально поменяла.
– Давно ли?
– После дождичка в четверг. Не твоя печаль, Верницкий. Ты какого лешего в Доброгостово подался?
– А должен был у тебя разрешения спрашивать?
– Я первая материал накопала!
– А я накопанное раскручиваю.
– Отомстил, значит, – хрипловато хохотнула Софья. – Задела тебя? Славу увела?
– Ты зачем звонишь? – перебил Павел. – Если просто поболтать, то прости, мне некогда, прямо сейчас мне нужно…
«…поесть червей», – скакнула в голову оголтелая мысль.
Желудок свело спазмом, на висках выступил пот. Павел захрипел, выравнивая дыхание, прикрылся рукой. Зараза! Так и спятить недолго!
– Никак звонка своей подельницы ждешь? Как ее там? Нина, что ли, – продолжила Софья, и Павел услышал тяжелый вдох, как если бы собеседница затягивалась сигаретой. Ему сразу же захотелось курить, но вместо привкуса табака почувствовал привкус земли и, холодея от омерзения, вытерся ладонью.
– Так вот, – ничего не замечая, беспечно чирикала трубка, – можешь не ждать, ничего твоя курица не накопала. Не из чего копать, об этом я позаботилась.
Павел вцепился в телефон до хруста в суставах, но постарался придать голосу бесстрастность:
– В курсе уже, Ирина Петровна не обрадовалась пропаже. А тебе зачем?
– Так я помочь хочу, Верницкий. Я же отходчивая и любопытная, страсть!
– Любопытство сгубило кошку. Знаешь такую пословицу?
– Фольклором не интересуюсь, – тут голос обрел вкрадчивые оттенки, – а вот твои интересы легко вычислить. Лешачья плешь, Окаянная церковь и другие проклятые места…
– Откуда знаешь? – пульс зачастил, подхлестываемый адреналином.
– Хвосты надо ловчее подчищать, – промурлыкала Софья. – Знаю, что ты прошлым деревни интересуешься, про колдунов узнавал, про старообрядческое кладбище, про колонию и ссыльнопоселенцев.
Павел чертыхнулся и, кажется, вслух. Трубка отозвалась восторженным хохотом. Отняв телефон от уха, Павел боролся с желанием сбросить вызов, скользнул пальцем по кнопке, но все-таки не нажал.
– И что дальше? – холодно осведомился он. – Притащишь сюда телевизионщиков? Всю съемочную бригаду? Операторов, гримеров, осветителей, звуковиков?
– Я, конечно, психичка, но не настолько, – ответила Софья. – Видел же, как к приезжим относятся. Меня с командой на пушечный выстрел не подпустят. Тем более после убийства.
– Об этом-то откуда знаешь? – досадуя, спросил Павел.
– Птичка на хвосте принесла. Спокойно, Верницкий, я кость из твоей пасти рвать не собираюсь. Говорю же, помочь хочу. Материал занятный нашла, у нас товар, у вас купец. Баш на баш, давай?
Павел молчал, размышляя. От Нины помощи ждать бесполезно, а Софья ушлая девица, не просто так вынюхивала по библиотеке и выкрала газетную подшивку. Если что-то в ее интересах, землю рыть будет.
– В обмен что хочешь? – спросил он.
– Ничего особенного, Паш. Узнать хочу, что там в Доброгостове случилось. Будешь моими глазами, а я твоими ушами, – Павел поморщился и привычно тронул Пулю, – вместе такой материал состряпаем, все закачаются! А можно и репортаж с места событий вести. В телеэфир запустим, блогеров привлечем. Не дрейфь, Павлуш, тебя не обижу, будешь у нас герой под прикрытием. Ну, как?
Мысли завертелись каруселью, рассыпались у развилки «за» и «против». Правильно Софья сказала, местные не спешат открывать перед ним свои тайны, всего и есть у него информаторов, что Кирюха и сектантка Леля. А у Софьи связи, у Софьи выход на всемирную паутину, да и в теме она разбирается куда лучше Нины.
– Идет, – сказал Павел и, сощурившись, глянул в окно: сквозь стекла сочилось утреннее зарево, покачивались на ветру розоватые ветки яблонь. – Расскажи, что найти удалось.
– Хи-итрый какой! – капризно протянула Софья. – Ты первый!
– Нет, – твердо сказал Павел. – Я здесь не в игры играю, должен понимать, за что информацию продаю.