Рудольф Бультман, друг и единомышленник Мартина Хайдеггера, предложил прекрасную теорию. Профессор Бультман признавал, что все эти происшествия не имели места в действительности. Он охотно соглашался с тем, что всё это позднейшие наслоения и что «слепое принятие мифологии Нового Завета» устарело и не может быть терпимо в нашем просвещенном мире[304].
С его точки зрения, следовало отличать эти неважные мифологические формы от существа вопроса, а существом вопроса являлась экзистенциальная готовность Иисуса к самопожертвованию, которая и составляет сущность христианской веры.
Теория Рудольфа Бульмана, если применить ее к другим образцам известной человечеству пропаганды, в сущности, поразительна. Представьте себе, к примеру, что мы имеем дело с известным шарлатаном Грабовым, который обещает бесланским матерям воскресить их детей. И вдруг находится человек, который говорит, что эти обещания надо демифологизировать: надо отделить ее грубые, оскорбляющие современного ученого формы от лежащей за ней глубокой духовной реальности.
Любой человек, реально знакомый с деятельностью Грабового, возразит такому экзистециальному критику: а имела ли, собственно, духовная реальность место? И впечатлила ли бы она несчастных матерей? Или они верили Грабовому ровно потому, что он обещал им физическое воскресение?
Точно то же самое касается чудес, совершаемых Иисусом. Евангелия рассказывают совершенно конкретную историю. Они рассказывают об Иисусе Христе, который совершал чудеса, воскрешал мертвых, лечил слепых, изгонял бесов, был распят, а потом воскрес. Они утверждают, что Иисус Христос вот-вот вернется на облаках и сядет на троне, чтобы дать вечную жизнь тем, кто в него верит, и ввергнуть в вечные муки тех, кто в него не верит.
Можно с уверенностью предположить, что абсолютное большинство людей, которые веровали в Иисуса Христа, веровали в него потому, что хотели жить вечно и счастливо. Они полагали, что если Иисус воскрешал мертвых, то он воскресит и их. Они с нетерпением ждали момента, когда он вернется, и они сядут рядом с ним на золотых престолах, чтобы насладиться мучениями тех, кто не верил в Иисуса. «Вы не уверуете, — говорил Иисус, — если не увидите знамений и чудес» (Ин. 4:48).
Много ли во всём этом экзистенциальной керигмы? Веровали бы те люди, которые уверовали в Иисуса, если бы им не рассказывали, что он совершал чудеса? Если смыслом христианской веры была экзистенциальная готовность к самопожертвованию, то почему вместо Христа люди не веровали в Сенеку, который как раз демонстрировал такой экзистенциальный подход к миру?
Нетрудно заметить, что метод formgeschichte на самом деле имел мало отношения к историческому Иисусу. Это была просто очередная трансформация христианской теологии, в форме, пригодной для потребления интеллектуалами времен Хайдеггера и Жан-Поля Сартра. Это был просто новый вариант Евангелия под видом научной критики.
Для нас же самое важное в творимых Иисусом чудесах заключается в том, что именно эта способность и отличала пророков «четвертой секты», хвалившихся раздвинуть воды Иордана и обрушить стены Иерусалима. Это была настолько бросающаяся в глаза примета, что Иосиф Флавий употребляет в отношении всех этих пророков термин γόης — волшебник, чудотворец. Именно гоэсов при Тиберии изгоняют из Рима. Иосиф также называет их прельстителями (πλάνοι).
«Это были обманщики (άπατενες) и прельстители (πλάνοι), которые под видом божественного вдохновения стремились к переворотам и мятежам, туманили народ безумными представлениями, манили его за собой в пустыню, чтобы там показать ему чудесные знамения его освобождения»[305].
Как мы уже говорили, πλάνοι, «прельстители» — это не метафора, а юридический термин, переведенный с древнееврейского. «Иисус Назорей занимался колдовством и обманывал и прельстил Израиль»[306]. Обвинения, которые Иосиф Флавий предъявляет гоэсам, и обвинения, которые Талмуд предъявляет Иисусу, совпадают дословно, и они имеют наилучшее объяснение в кумранской мистической практике святых, состоящих в совете богов.
Въезд в Иерусалим
Иисус рассылает апостолов вербовать новых сторонников по городам Галилеи и обещает им, что все города, где не примут учеников, с приходом Царства Божия будут уничтожены. «Отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу» (Мк. 6:11).
Ученики воспринимают это указание весьма серьезно. Проходя по пути в Иерусалим мимо самарийской деревни, в которой не оказали гостеприимства Иисусу, его ученики хотят истребить деревню: «Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?» (Лк. 9:55). На это Иисус отвечает, что он пришел «не губить души человеческие, а спасать» (Лк. 9:56).
Зрелище пророка любви, который до того милосерден, что даже не хочет уничтожать деревню за то, что не оказала ему гостеприимство, производит смешанное впечатление, тем более что спустя несколько дней, при въезде в Иерусалим, когда Иисуса встречает толпа народу и сила явно оказывается на его стороне, он командует: «Врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною» (Лк. 19:27).
В Иерусалим Иисус въехал на осле, как это и было написано в книге пророка Захарии (Зах. 9:9). Перед въездом Иисус велел апостолам пройти в селение и, найдя привязанного там у изгороди молодого осла, отвязать и привести к Иисусу. Понятное дело, что жители села были не очень-то довольны, когда какие-то незнакомые личности принялись у них на глазах реквизировать их осла. Однако апостолы отвечали, что осел надобен Господу, «и те отпустили их» (Мк. 11:6).
История реквизиции этого осла весьма интересна. Забрать осла на глазах всего честного народа в то время было не проще, чем угнать на глазах владельца шикарный джип, и история эта предполагает одно из двух. Либо перед нами обширная коммунистическая сеть законспирированных ячеек: понятно, что член общины, подобной той, которая описана в «Серех а-яхад», немедленно бы предоставил любого осла в распоряжение Мессии. Либо осла обобществили в рамках революционной сознательности, так, как это впоследствии будут делать сикарии и зилоты.
Так или иначе, въезд Иисуса в Иерусалим на реквизированном для революционной надобности осле превращается в триумфальное шествие. Люди постилают перед Иисусом свои одежды и пальмовые ветви, и восклицают: «Осанна! благословен грядущий во имя Господне» (Мк. 11:9).
Слово, транслитерированное Марком как «Осанна», может иметь несколько значений, но самое очевидное из них — это арамейское просторечное «Освободи нас»[307]. Иными словами, народ орал Иисусу по-арамейски «свобода или смерть», что, собственно, полностью соответствует известию Иосифа Флавия о том, что «четвертая секта» «превыше всего ставила свободу» и считала, что править Израилем должен непосредственно Господь.
Откуда взялся этот народ? Одно из самых очевидных предположений заключается в том, что толпа, встречавшая Иисуса в Иерусалиме, состояла из людей, выведенных им в пустыню и распропагандированных его учениками в Галилее.
Синоптические Евангелия, написанные спустя сорок с лишним лет после казни Иисуса на языке, на котором он не говорил, пытаются сделать вид, что приход Иисуса в Иерусалим был чем-то вроде туристического вояжа одинокого проповедника.
На самом деле Иисус пришел в Иерусалим на Пасху. Пасха для римских властей была самое опасное время. В это время на праздник в Храм собирались толпы крестьян, бедняков, нищих, бандитов и зилотов со всей Палестины, население города раздувалось до миллиона человек, и заряженная религиозная атмосфера делала столкновения толпы с ненавистными ей киттим совершенно неизбежными.
Пасха была идеальным временем для того, чтобы несколько сот или даже тысяч сторонников Иисуса Мессии могли беспрепятственно и не возбуждая подозрения войти в Иерусалим, и легко предположить, что именно из них состояла толпа, встречавшая Иисуса — Царя Израиля.
Более того! Если верить Евангелиям, то власти были хорошо осведомлены о том, кто такой Иисус. У Луки иудеи сообщают Пилату, что Иисус «возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места» (Лк. 23:5).
Первосвященник Каиафа тоже хорошо знает Иисуса. Он уверен, что проповедь посланника любви и мира Иисуса обернется кровавой резней. «Если оставим его так, то все уверуют в него, и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Ин. 11:48).
Не меньшую осведомленность об Иисусе проявляет и Ирод. Он «давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем» (Лк. 23:8).
Но самое интересное место содержится у Иоанна, который сообщает, что «первосвященники и фарисеи дали приказание, что если кто узнает, где Он будет, то объявил бы, дабы взять Его» (Ин. 11:55).
Дело в том, что «приказание» (εντολή) в данном случае — это не просто выраженное вслух пожелание. У античной бюрократии, точно так же, как и у нынешней, было не в привычке выражаться неясно и в общих чертах. Это римский ордер на арест, совершенно четко структурированное объявление, которое включает в себя юридическую формулировку вины разыскиваемого, описание его примет и обещание награды. Этот ордер оглашался по всем площадям, и Роберт Эйслер не без основания предполагает, что именно из него Иуда Искариот мог узнать цену своего будущего вознаграждения[308].
Всё это — кричащая «осанну» толпа, ордер на арест, сообщение о том, что Иисус возмущает народ от Галилеи до Иерусалима, отчаяние Каиафы и его приближенных, плохо согласуются с описанием мирного или незначительного проповедника.
Если представить себе эту картину в деталях: фанатичную толпу, постилающую по дороге одежды и пальмы, крики «свобода» и «да здравствует царь Израиля», команду схватывать и убивать врагов, прозвучавшую от самого Царя Израиля, то трудно отделаться от подозрения, что вступление Иисуса Мессии в город было не совсем мирным. «Эта удивительная публичная процессия, которую Иисус не только терпел, но и тщательно поощрял, не могла иметь другой цели, кроме как цели земного царства», — заметил еще в XVIII в. Реймарус