Или, если воспользоваться формулировкой Самуила Брендона, въезд Иисуса в Иерусалим был «практическое провозглашение восстания, прямой публичный вызов властям, еврейским и римским»[310].
Глава 10Изгнание торговцев из Храма
После торжественного въезда Иисус, согласно Марку, направляется в Храм и изгоняет из него торговцев.
«Иисус, войдя в Храм, начал выгонять продающих и покупающих в Храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул. И не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь. И учил их, говоря: не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? а вы сделали его вертепом разбойников» (Мк. 11:15–17).
Марк, систематически преуменьшающий насильственность действий Иисуса, подает дело так, как будто речь идет о художественном хеппенинге. В его изображении изгнание менял из Храма — это что-то вроде перформанса художника Павленского, в одиночку зашивающего себе рот или поджигающего дверь ФСБ.
Но в присутствии толпы фанатиков такой перформанс называется погромом, если не мятежом.
Когда Иисус переворачивал столы, где при этом была та самая толпа, которая приветствовала его грозным криком: «Осанна»? Неужели все эти люди, прокричав «Освободи нас, Царь Израиля», разошлись по домам? Неужели среди них не было тех ветеранов, которые добывали пропитание с Иисусом в пустыне тем способом, которое Марк именует чудом, а Соссиан Иерокл — latrocinium?
Сколько при этой очистительной акции было пробито черепов? Сколько в суматохе потерялось монет? Какое количество отбитого у нечистых торговцев скота оказалось на праздничном столе победителей, и какое количество монет перекочевало в карманы последователей Иисуса? Чем эта акция отличалась от большевистского «экса»?
И что значит фраза о том, что Иисус не позволял, «чтобы кто пронес через Храм какую-нибудь вещь»? Иерусалимский храм был одним из самых грандиозных сооружений тогдашнего мира. Так же, как и римский форум, он представлял собой не одно здание или площадь, а целый гигантский комплекс помещений, притворов, галерей и дворов.
Самый крупный из них был Двор язычников, где, собственно, и находились меняльные лавки и рынок. Двор язычников назывался так именно потому, что туда имели доступ язычники, что было неизбежно для города, являвшегося одним из самых крупных торговых центров римского мультикультурного мира.
В Храме было две гигантские стены — внешняя и внутренняя, и множество различных дворов. Только внутренняя стена имела девять ворот. Только одна южная галерея Храма имела четыре ряда колонн, деливших ее пространство на три зала. Общая площадь всего комплекса составляла 14,4 га. Для сравнения: это чуть больше половины площади Московского Кремля.
Как же один-единственный человек мог «не позволить», чтобы кто-то пронес через этот гигантский комплекс зданий «хоть какую-либо вещь»? Сколько бойцов ему было надо, чтобы перекрыть все ворота, выходы, портики, дворы и галереи? Сколько подразделений потребовалось, чтобы охранять Священнический двор, и сколько — чтобы контролировать Ворота Никанора? Сколько человек охраняло Двор Израиля, а сколько было расставлено возле Хейхала?
Любой командир спецназа вам скажет, что для контроля такого огромного и кишащего людьми комплекса меньше чем парой тысяч человек не обойтись.
И где в это время находилась охрана храма?
Храм был не просто центром всей религиозной жизни евреев — он был еще и крепостью, и банковским хранилищем. Он был защищен не хуже, чем форт Нокс.
Среди левитов было специальное наследственное подразделение, чьей единственной задачей была охрана Храма. Уже в середине V в. до н. э. оно насчитывало двадцать четыре отряда под общей командой четырех командиров (1 Пар. 26:12–19).
Внушительная храмовая стража стояла у входов во внешние и внутренние дворы; по ночам территорию Храма патрулировали дозоры. На двадцати одном посте караул несли левиты, а на трех — священники, что и следовало ожидать от учреждения, владевшего самым большим золотым запасом на Древнем Востоке — как в виде священных подношений, так и в виде оставленных на хранение депозитов частных лиц[311].
Только для того, чтобы закрыть на ночь все десять ворот храма, ежедневно требовались услуги двухсот человек[312].
Начальник храмовой стражи располагал такими серьезными силами, что исполнявший эту должность Елеазар бен Анания стал одним из руководителей восстания в Иерусалиме в 66 году. Со вверенными ему подразделениями он не только разбил римлян, но и сумел уничтожить своего главного соперника, зилотского Мессию Менахема.
Куда делись все эти отборные части, когда Иисус опрокидывал столы меновщиков, то есть, переводя на язык сегодняшних реалий — грабил банковскую кассу? Неужели они застыли в бездействии? А если нет — то сколько же приверженцев понадобилось Иисусу, чтобы нейтрализовать охрану? И чем эти приверженцы были вооружены?
Но, может быть, эта храмовая стража попросту не сочувствовала всем этим облепившим храм менялам, жучилам и торговцам? Может быть, она с восторгом наблюдала, как ученики Иисуса потрошат ненавистных барыг?
Тогда давайте сделаем небольшое отступление и поясним, какие именно менялы находились во Дворе язычников, что они меняли и почему они это делали.
Выгодная концессия
После разрушения Храма евреи не приносят мясных жертв. До разрушения Храма они были обязательны. Мясные жертвы — жертвы по обету, очистительные жертвы, жертвы за грех, жертвы повинности, были самой сердцевиной, той осью, вокруг которой вращалось колесо веры. Как честно признавался царю Иезекии первосвященник Азария, именно после этой централизации культа жрецы Иерусалимского храма стали «есть досыта» (2 Пар. 31:10).
Иначе говоря, введение монополии на принесение жертв было одной из главных и вполне шкурных причин централизации культа Яхве.
На Пасху требовалось непременно приносить в жертву агнца; по другим случаям иудеи, особенно те, кто победней, могли довольствоваться иной жертвой — например, мясным голубем.
Масштаб жертвоприношений был так велик, что путь в Иерусалим был усеян целыми поселениями с гигантскими искусственными пещерами-голубятнями. Эти промышленные иудейские птицефабрики работали на одного потребителя: паломника, который покупал птицу, чтобы принести ее в жертву в храме. Одних ягнят на Пасху требовалось около 250 тыс.[313] Счет голубям шел на миллионы.
Весь храм напоминал гигантскую скотобойню: в воздухе отвратительно пахло тухлым мясом и свернувшейся кровью (как, впрочем, и во всех других храмах Античности), и благовония, мирра и ладан, воскурявшиеся в храмах, имели цель именно что отбить вонь. Христианство, покончившее с кровавыми жертвами, разорило целые нации, зависевшие от этой отрасли античной экономики — например, набатеев, специализировавшихся на охране благовонных караванов.
Впрочем, вернемся к жертвам. Тот, кто не успел купить голубя или овцу за пределами города, мог купить их непосредственно во Дворе язычников. Но тут была закавыка: Бог Израиля не признавал изображений, а римские монеты чеканились с профилем императора.
Само собой, храм не мог брать такую святотатственную монету за голубя или овцу. Жертву можно было покупать только на специальные храмовые деньги. Обменять греховные римские деньги на деньги безгрешные можно было как раз у входа в Храм.
Если вам когда-нибудь случалось менять валюту в гостинице, на корабле или в любом другом месте, обладающем практической монополией на валютно-денежные операции, то вы легко уловите суть проблемы, которая возникала.
К гадалке не ходи, можно предположить, что храмовый обменный курс был не очень выгоден. Паломник, который где-нибудь в Галилее не озаботился приобретением мясного голубя, с раздражением обнаруживал, что в Иерусалиме голубь обойдется ему подороже, и раздражение его было тем больше, чем меньше было у него денег.
Кроме этого, каждый иудей был обязан платить налог в храмовую сокровищницу — корбан. Двойное налогообложение — в пользу Рима и в пользу Храма — тяжелым бременем лежало на всей Иудее и, собственно, служило надежным экономическим базисом для перманентного возмущения римлянами. Корбан тоже, разумеется, не принимал идолопоклонных монет, и их тоже приходилось менять.
Иначе говоря, валютные обменники на территории храма и бизнес по продаже жертвенной живности были гигантскими, приносящими безотказную прибыль предприятиями. Тот, кто владел монополией на эти предприятия или хотя бы контролировал большинство храмовых лавок, мог позволить себе всё: роскошные хоромы и лучшие ткани; он мог раздавать подачки толпе, коррумпировать виднейших знатоков закона, подкупать римских чиновников, прокуратора и даже окружение императора с целью добиться выгодных для себя решений.
Кто же был человек, который владел этой монополией?
Очень просто: это был первосвященник, Коэн Гадол.
Первосвященник и его бизнес
К началу I в. н. э. должность первосвященника проделала большую эволюцию. Когда-то, после реформ Ездры, он был главой коллективного саддукейского ЦК. Он был тем, кто в рамках правящей теократии пришел на смену царям из дома Давидова. «У евреев никогда нет царя, и власть над народом принадлежит… первосвященнику»[314].
После восстания Маккавеев наследственными первосвященниками стали Хасмонеи, священники из Модина.
Ирод постарался свести политическое значение первосвященника к нулю. Убив последнего первосвященника-Хасмонея, он вскоре передал этот пост александрийскому олигарху Симону, сыну Боэта, по совместительству бывшему его новым тестем. Симон укрепил позиции Ирода среди египетских евреев, а в обмен получил неограниченный доступ к храмовым монополиям.