Каждая семья или товарищество приносили одно животное; жертвователи должны были быть обрезаны и ритуально чисты, и им запрещалось иметь с собой дрожжевой хлеб.
Закалывали агнца накануне Пасхи, днем 14-го Нисана, около трех часов дня, или — если канун Пасхи приходился на пятницу — в два часа. Жертвоприношение происходило во дворе Храма. Резать мог и мирянин, однако пролитая кровь должна была быть собрана в чашу непосредственно жрецом, и в этот день от места жертвоприношения и до алтаря выстраивалась длинная цепочка жрецов с золотыми и серебряными чашами. Чаша с кровью передавалась по этой цепочке, пока не достигала алтаря. Низ чаши был закруглен, чтобы ее нельзя было поставить на землю.
Кровью агнца окропляли алтарь. Само животное освежевывали тут же, подвесив на специальных крюках: если канун Пасхи совпадал с кануном субботы, шкуру сдирали только до груди. Из вспоротого брюха вынимали внутренности, жир, предназначенный богу, клали в особый сосуд, посыпали солью и возжигали на алтаре.
В Храме в это время творилось столпотворение. Когда царь Езекия централизовал и реформировал Пасху, население Иерусалима составляло 120 тыс. человек.
Теперь оно было в пять раз больше. Только число паломников, в дополнение к обычному городскому населению, составляло 300–400 тысяч — и все эти люди должны были принести своего агнца в жертву в одно время и в одном месте.
Логическая задача, стоявшая перед жрецами, была практически неразрешима. Они разрешали ее так же, как это обыкновенно делают с толпой в местах массовых скоплений сейчас, запуская людей во двор Храма партиями. Всего таких партий было три: пока первая, запущенная во двор Храма, приносила в жертву своих агнцев, остальные две ждали за закрытыми воротами.
После жертвоприношения агнца уносили домой и жарили его на вертеле из гранатового дерева. Агнец должен был быть съеден полностью в ту же ночь, ничто не должно было оставаться до следующего утра. Ни один из присутствующих не имел право покинуть места трапезы; каждый должен был причаститься хотя бы кусочком мяса размером с оливку. Кости агнца ломать было запрещено.
Перед трапезой произносилось благословение, свидетельствовавшее о единении Бога Израиля и его народа; живым символом этого единения и была сама церемония совместного поедания агнца и совместного — всем народом — приношения его в жертву в одном месте и в одно время.
И вот именно в этот священный вечер, когда Царь Израиля, поучавший народ, сидя возле сокровищницы, казалось бы, должен был вкушать пасхального агнца во дворе Храма вместе с тысячами ликующих сторонников — он оказывается один.
Он вкушает Пасху в каком-то странном месте, в укромном доме, который он послал разыскать ученика. «Пойдите в город; и встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним, и куда он войдет, скажите хозяину дома того: Учитель говорит: где комната, в которой бы Мне есть Пасху с учениками Моими?» (Мк. 14:13–14).
Но самое главное — никакого пасхального агнца на этой трапезе не наблюдается. Вместо агнца Иисус разламывает хлеб и говорит: «се плоть моя», он наливает вино и говорит: «се кровь моя», а после этого он спешно покидает город и просит, ночуя в Гефсиманском саду, своих апостолов выставить посты — но апостолы, усталые и измученные, засыпают.
Что случилось? Где агнец? Конечно, Иисус и его подручные навели шорох среди торговцев жертвенными животными, но ведь не до такой же степени? Почему Иисусу и его ученикам в первый день опресноков приходится довольствоваться хлебом?
Почему ему приходится заменить традиционное пасхальное благословение, произносимое над агнцем, «Благословен будь, Вечный, Господь, Царь мира, ты, который освятил нас своими заповедями и приказал нам вкушать Пасху», другим, очень похожим, но произносимым над вином и хлебом?
Одно из напрашивающихся объяснений состоит в том, что агнца не было, потому что из-за бойни, приключившейся в Храме, Иисусу и его людям было не до агнца. Тайная Вечеря была не что иное, как ужин провалившихся путчистов, на котором заговорщики принесли клятву, что они не будут вкушать пасхального агнца до того, пока собственноручно не принесут его в жертву в освобожденном Храме.
Это была типичная клятва назореев, обычная среди иудейских революционеров. Многие группы сектантов впоследствии, как мы увидим, обязывались не вкушать мяса и не пить вина до восстановления Храма.
Это была естественная клятва для людей, которых вышибли из Храма накануне Пасхи, и единственное разумное объяснение того, почему в пасхальную вечерю у Иисуса и его людей, еще недавно контролировавших Храм, не оказалось на столе пасхального агнца.
Дата этого происшествия также позволяет предположить, как именно был отбит Храм.
Именно в День Опресноков во время Иудейской войны приверженцы Иоанна из Гисхалы отбили Храм у приверженцев Елеазара, сына Симона. Это был один из немногих дней в году, когда большая группа людей могла проникнуть в Храм, не вызывая подозрения, и более того, эти люди могли иметь с собой ножи, ибо многие приносили в жертву агнца сами. Та же самая особенность Храма, которая делала его легкой мишенью для захвата террористами, делала его не менее удобной мишенью для антитеррористической операции.
Арест
У Марка, писавшего сразу после Иудейского восстания и заинтересованного в том, чтобы минимизировать роль римлян в его казни, Иисуса арестовывают не римляне, а слуги первосвященника.
Иисус при аресте не оказывает никакого сопротивления, а его люди разбегаются. Только какой-то человек отсек ухо рабу первосвященника (Мк. 14:47), да некий юноша, завернувшись в покрывало, следовал за Иисусом. Воины схватили его, «но он, оставив покрывало, нагой убежал от них» (Мк. 14:52).
У Иоанна, в Евангелии, написанном гораздо позднее и имеющим доступ к другой, не синоптической традиции, арестовавший Иисуса отряд назван «когортой» (Ин. 18:3). Когорта — это крупное военное соединение числом 400–600 человек.
Во внеевангельских источниках, к которым мы обратимся потом, дело обстоит еще серьезней. Так, «славянский Иосиф» утверждает, что Пилат при аресте Иисуса «перебил много народа», а «Толедот Иешу» — что Иисус явился в Иерусалим с двумя тысячами вооруженных боевиков.
Не будем, однако, спешить — и вернемся к Евангелиям.
Глава 11Суд над Иисусом
Сразу после ареста Иисуса привели к первосвященнику, куда, несмотря на ночь, спешно собрался Синедрион (Мк. 14:53).
Описание Марка не оставляет сомнений, что речь идет именно о частной резиденции первосвященника: во дворе ее, у костра, в это время греется с челядью Петр. Он тайно проник в резиденцию после ареста учителя. Его узнаёт служанка первосвященника, но Петр ловко отпирается от порочащей связи.
«Когда Петр был на дворе внизу, пришла одна из служанок первосвященника и, увидев Петра греющегося и всмотревшись в него, сказала: и ты был с Иисусом Назарянином. Но он отрекся, сказав: не знаю и не понимаю, что ты говоришь. И вышел вон на передний двор; и запел петух.
Служанка, увидев его опять, начала говорить стоявшим тут: этот из них. Он опять отрекся. Спустя немного стоявшие тут опять стали говорить Петру: точно ты из них; ибо ты Галилеянин, и наречие твое сходно. Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором говорите.
Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня; и начал плакать» (Мк. 14:66–72).
Стоп. Сделаем паузу, переведем дух и представим картинку, которую описывает Марк.
Как мы уже говорили, административный аппарат римлян был весьма рудиментарен, и процесс управления завоеванной территорией везде, где можно, отдавался на аутсорсинг.
Эллинистическими городами правили выборные городские советы, а иудейскими — синедрионы, то есть те же городские советы, только пополнявшиеся не столько путем выборов, сколько путем назначений.
Даже само слово «синедрион» было чисто греческим, оставшимся еще с тех времен, когда Иудея была провинцией Селевкидов. Синедрион был тот самый, учрежденный Антиохом Эпифаном городской совет, который мутировал в условиях иудейской теократии.
Иерусалимский Синедрион был высшим законодательным, налоговым и судебным органом Иудеи. Это был Сенат, Конгресс, Верховный Суд и аппарат Белого дома в одном лице. Его главой неизменно был действующий первосвященник, а членами — знатнейшие граждане и знатоки закона.
И вот, согласно Марку, все эти первые в Иудее люди, семьдесят один человек (если речь идет о Большом Синедрионе) или двадцать три (если речь идет о Малом), бросив дом, очаг, жену и уютную перину, поспешили ночью во дворец первосвященника, только чтобы судить какого-то незначительного персонажа.
Более того: дело происходило не в любую ночь, а в ночь Пасхи. Это была та самая ночь, в которую все евреи, собравшись в кругу семей, праздновали исход из Египта. Та самая ночь, в ходе которой Господь, обходя дома, поражал те, на воротах которых не было кровяного знака. Та самая ночь, в которую каждый член Синедриона, человек почтенный, если не жрец, патриарх, глава клана, глава семьи, произносил во главе стола благословение над агнцем, зажаренным на вертеле из гранатового дерева, и та самая ночь, в которую ни один из присутствующих не имел права покинуть места трапезы до утра.
И вот, согласно Марку, 23 (или 71) самых влиятельных лица в Иудее, задрав одежды, в ночь на Пасху бросили всё — семью, детей, жен, гранатовый вертел, опресноки, агнца — и покинули дом вопреки прямому запрету Торы!
Это всё равно, как если бы сейчас кто-то написал, что в ночь на Рождество президент США, Сенат, Конгресс и Верховный Суд собрались в полном составе на частной квартире главы Верховного суда в Арлингтоне, чтобы спешно решить судьбу какого-то мелкого блогера.
Более того. То, что рассказывает Марк, невероятно не только с точки зрения психологии, но и с точки зрения иудейского закона.