С этого авторитетного разрешения о. Илиодор удалился, захватив злополучный адрес. На следующий день священник уехал в Почаев, предоставив своим подопечным самостоятельно выкручиваться из затруднительного положения.
О. Илиодор не подозревал, что уже завтра наслышанный о его подвигах Государь будет спрашивать о нем волынских крестьян, тщетно искать среди гостей представителей м. Почаев и сообщит, что знает Волынскую губернию и «читает все», что ему оттуда «постоянно пишут».
Прием прошел гладко. Один из крестьян прочел Государю адрес, в котором от илиодоровского осталась едва ли не одна фраза — «Благодарим Тебя, Царь-Батюшка, за то, что Ты оказал крестьянам великую честь быть Твоими советниками». Затем императорская чета обошла гостей, расспрашивая об их житье. «В Лазареву Субботу депутаты представлялись Царю и рассказывали, сколько у них детей, есть ли жены, где служили», — негодовал о. Илиодор, имея в виду обычные темы разговора на подобных приемах.
Впрочем, беседа с его достойным чадом Павлом Васюхником вышла поживее. Ободренный очевидным интересом августейшего собеседника к почаевскому Союзу, Васюхник рассказал, как народ провожал новоиспеченных депутатов в Думу и как они получили благословение архиепископа Антония. «Народ наш любит Тебя, Царь, и готов умереть за Тебя», — сказал бойкий крестьянин.
На этом о. Илиодор исчерпал свою роль незадачливого серого кардинала II Думы. Окончательно он осмыслил ее опыт в июне, после роспуска этой «шайки разбойников», в двух статьях — «На суд крестьянского народа» и «За что Царь разогнал вторую Государственную Думу?».
Теперь, когда Дума окончательно открыла свое революционное лицо, о. Илиодор уже ни о чем не жалел, кроме мягкости наказания: «Да после таких ужасных преступлений ее не только нужно было разогнать и часть ее арестовать, но нужно было всю ее, не выпуская из Таврического дворца, арестовать, а около Дворца построить виселицы и перевешать ослов-разбойников всех до одного. И эти виселицы оставить на память будущим членам Думы, чтобы они, входя в Таврический дворец, постоянно памятовали, что если они изменят Вере, Царю и Народу своему, то им придется, как подлым собакам, висеть на перекладинах двух столбов. Вот это было бы чисто по-русски, по-настоящему» и т. д. О. Илиодор не был бы собой, если бы не написал о виселицах!
Что до личных неудач, то больше всего о. Илиодор негодовал на своих подопечных, волынских крестьян, которые, согласившись было подписать его адрес, испугались скандала и стушевались. «…депутаты других губерний были совершенные болваны, сумасшедшие. Неужели наши избранники не могли обойтись без них и всецело довериться мне? Что же у них на плечах не головы, а кубышки?».
И в истории с адресом, и в думской деятельности, то есть бездеятельности, волынских депутатов о. Илиодор усматривал проявление одного и того же порока — трусости. «Боялись! Это есть преступление! Неужели же народ их посылал в Думу бояться? … зачем же они, когда народ провожал их из Почаева, чуть не клялись умереть за Веру, Царя и отечество. Они это ведь обещались сделать. Почему же они не сдержали своего слова? Они даже трусили тогда, когда смерть, что называется, не на носу была, а за десять верст».
Отдавая дело «на суд крестьянского народа», о. Илиодор напечатал свой проект в «Почаевских известиях», чтобы доказать читателям, что эта бумага, забракованная депутатами, заключала в себе точное изложение крестьянских нужд и пожеланий. Народные представители не выполнили свой главный долг.
Признавая, что волынские крестьяне, в отличие от киевских, по крайней мере не переметнулись налево, о. Илиодор обличал подопечных за нежелание играть активную роль: «Ведь быть депутатом — не шутка. Молчать-то и получать десятирублевки все могут. … Нужно было не только находиться на правой стороне, но и сражаться. А вот этого-то наши избранники и не делали».
Подводя итог всему сказанному, о. Илиодор именовал волынских крестьян-депутатов «изменниками» и призывал народ впредь «не промахнуться», выбирая своих представителей в III Думу.
Почему же такой горячий проповедник не сумел поднять на подвиг даже восемь преданных крестьян? Они оказались под двойным гнетом — в столице и на родине. Здесь угрожали им, там их семьям. В таких условиях спасовал даже награжденный Георгиевским крестом Гаркавый. Похваляясь направо и налево, что его подопечные готовятся «крестьянской мозолистой рукой повернуть руль государственного корабля», о. Илиодор переоценил и их силы, и собственные.
О. Илиодор провел в Петербурге два месяца — с 17.II по 13.IV. Весь этот период, за исключением 10-дневной болезни, был богат на события. Помимо наставления волынских депутатов, нашлось множество других дел.
По приезде он узнал, что уволен от редакторства «Почаевских известий», и сразу бросился к «своим судьям».
Прежде всего о. Илиодор посетил митрополита Санкт-Петербургского Антония, первенствующего члена Св. Синода. Здесь священника ждал выговор. «Вы призываете к кровавому самосуду, — сказал преосвященный. — Так пастырю делать нельзя! Вы призываете избивать крамольников! А где они? Царь их не указал!». Объясняя горячность о. Илиодора его молодостью, владыка Антоний, «как старший брат», посоветовал собеседнику бросить свою деятельность. Кроме того, запретил ему проповедовать в Петербурге.
Посетил о. Илиодор и другого преосвященного, архиепископа Финляндского Сергия, бывшего ректора Санкт-Петербургской духовной академии, который еще должен был помнить своего недавнего студента. Поэтому священник надеялся найти здесь заступничество, но не тут-то было. Владыка Сергий тоже сделал своему посетителю выговор: «Вы слишком резко выражаетесь; в статье, в которой вы предлагаете повесить графа Витте, вы прямо-таки смакуете смертную казнь. Так нельзя. Граф Витте — не враг России; он ничего не сделал худого; это на него налгали черносотенцы. Потом, вы призываете к убийствам. Разве у нас теперь война идет? Да и на войне с внешними врагами убивать людей грешно!».
Третьим «судьей», которого посетил о. Илиодор, был обер-прокурор Извольский. «…меня крайне интересовало, — писал священник, — по каким это побуждениям „око“ Самодержавного Государя могло решиться на гонение, на преследование защитника Самодержавия Императоров Русских…». «Око», во-первых, попыталось разъяснить собеседнику преступность его идей: «До тех пор, пока существует законное Правительство, вы не имеете права призывать народ к насилию», а затем упрекнуло его за угрозы по адресу лиц, якобы задумавших покушение на его монастырь. При этом у Извольского вырвалась фраза, особенно неуместная в устах лица, служащего по духовному ведомству: «Ведь Лавру еще не взорвали».
Тем временем единомышленники о. Илиодора, узнав о его увольнении, забили тревогу. Св. Синод получил ходатайства от нескольких монархических организаций и частных лиц. Особенно выделялось прошение из Киева с 397 подписями. Ходатаи писали, что о. Илиодора следует не уволить, а, наоборот, наградить.
Одновременно мобилизовал свои силы почаевский Союз, представив преосвященному Антонию более тысячи прошений от сельских отделов в защиту о. Илиодора. Ко владыке Антонию обратились и тамбовские союзники: «Тамбовский Союз русских людей, высоко чтя заслуги иеромонаха Илиодора в борьбе с [?] и крамолой, молит ваше высокопреосвященство оказать справедливую защиту выразителю истинных чувств Русского Народа и бесстрашному поборнику Православия».
Один из лидеров «Союза русского народа» Г. В. Бутми на страницах «Веча» предсказывал гонителям почаевского монаха, что когда-нибудь они будут нуждаться в его услугах перед лицом «справедливо негодующего народа». «Вы будете звать, как спасителя, иеромонаха Илиодора, чтобы он своей христианской проповедью смягчил вашу участь, во всяком случае незавидную. Но поспеет ли вовремя, при всем усердии, смиренный монах из далекого заточения, которое вы ему теперь уготовляете?».
«Русское знамя» напечатало заметку анонимного читателя, выражавшего глубокое негодование по поводу увольнения редактора «Почаевских известий». «Впрочем, хорошо уж и то, что иеромонах Илиодор только „устранен“, а не сослан на каторгу за свою деятельность в пользу Православия, Самодержавия и Русского Народа».
Главными же защитниками о. Илиодора стали преосвященный Волынский Антоний, чей рапорт Св. Синоду 28.II.1907 о «пылком и очень болезненном юноше 26 лет» уже цитировался ранее, товарищ обер-прокурора Синода Рогович и преосвященный Финляндский Сергий.
Поначалу «Биржевые ведомости» писали, что «дела о. Илиодора не так скверны» и хлопотами покровителей он даже получит повышение — «или место викарного епископа или, в худшем случае, настоятельство в каком-либо большом монастыре». Затем «Речь» сообщила, что «дело иеромонаха Илиодора окончилось полным оправданием». На самом деле определением 17.III — 6.IV Св. Синод отклонил ходатайство преосв. Антония.
Не находя понимания у высокопоставленных начальников, о. Илиодор апеллировал к общественному мнению. Свою горечь он выразил в статье «Можно ли говорить правду». Перебирая упреки, полученные от начальства за полтора года своего служения, о. Илиодор доказывал, что всюду, и в Ярославле, и в Почаеве, был гоним за правду. Осторожно, обиняками, автор говорит, что он, как монах, должен слушаться только Бога, имея «право и даже обязанность идти даже и против начальников, изобличая их измену, предательство или просто-напросто заблуждение». О. Илиодор отметил, что его, защитника самодержавной власти, гонят «по Указу Его Императорского Величества». Это намек на шаблон определения Св. Синода: «По Указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Святейший Правительствующий Синод слушали:» и т. д. Вот где измена-то!
Только в одном абзаце раздражение автора против начальства прорывается наружу, когда он упоминает о тщетной просьбе 15 тыс. человек оставить его в Ярославле. «Правящая Церковь и не подумала услышать вопль народный! Другое дело, если бы просьба шла от крамольников, тогда бы кое-кто заходил прямо-таки на задних лапках», — пишет как будто уже не о. Илиодор, а расстриженный Сергей Труфанов.