Доведя изложение своих страданий за правду до бесед с тремя «судьями», о. Илиодор приходит к следующему выводу: «Из этого я заключаю, что говорить правду теперь нельзя, а надо говорить и я буду говорить, потому что не могу не говорить, а моим судьям Бог судья!». Этот поток тавтологий означал, что повиноваться неправедному начальству автор не желает.
Но главный ответ был впереди. 25.III «Вече» напечатало огромную статью о. Илиодора «Мое оправдание перед высокими судьями», переполненную восклицательными знаками.
«Душа моя скорбит, дух смущен, сердце кровью обливается не от гнева, а от глубокой сильной скорби. Пред кем же я изолью свою скорбь, кому поведаю о своей печали? — Отечество дорогое! — пред Тобою! Родной мой многострадальный народ! — Тебе! За любовь к вам меня гонят и уже почти привели к могиле… Что я сделал своим гонителям и притеснителям? Почему они на меня так ополчились? С самых первых шагов моей деятельности, направленной ко благу Церкви Святой и Отечества, они меня не перестают преследовать! …
Меня осудили! Осудили за любовь к Родине дорогой, к многострадальному Русскому народу, к Православной Церкви Христовой, к спасительному Самодержавию Российских Императоров! Когда меня судили, то не потребовали у меня объяснения, не заглянули в мою скорбную душу, но осудили меня только за одну букву!».
За этим предисловием следовала пространная автоапология, построенная в виде ответов на выговоры, полученные от архипастырей и Извольского. Шаг за шагом о. Илиодор доказывал свое право как священника проповедовать радикальные политические взгляды.
Острота статьи была в ответных нападках автора на своих начальников. Цитируя и критикуя услышанные от них слова, о. Илиодор обвинял обоих преосвященных в холодности к православию и отечеству, в толстовском непротивлении злу, в потворстве освободительному движению и призывал их покинуть свои посты. При этом митрополит Антоний именовался «изменником, предателем, губителем» отечества, а архиепископ Сергий — «малодушным трусом».
О. Илиодор дважды отметил, что «нисколько не согрешает», нападая на архипастырей. «Я благоговею пред саном святителей, я не могу судить архиереев, но я как пастырь Церкви имею полное право и даже обязанность обличать их пред Православным народом, указывать на их беззаконные дела, когда эти дела переступают порог их личной жизни и простирают свое пагубное, развращающее влияние на жизнь Церкви и Государства».
Еще менее о. Илиодор церемонился с мирянином Извольским. «Этот чиновник, око Самодержавного Императора, не имеющий даже звания дьячка, осмелился судить за правду пастыря Церкви, у которого ему самому должно поучаться и слушаться наставлений». Из неосторожной фразы обер-прокурора о том, что лавру еще не взорвали, автор выводил, что для Извольского дороги крамольники, а не святыни. Попутно ставил своему противнику в укор то, что, как поговаривали в петербургских салонах, новый обер-прокурор не может отличить панихиды от молебна. «Не под стать таким окам держать кормило Церковного Управления».
Подводя итог своей отповеди неправедному начальству, о. Илиодор писал: «Судьи мои, судьи! Неужели и после этого вы будете гнать меня и преследовать, преследовать за высказанную правду святую. Не сомневаюсь в том, ибо вы уже привыкли к этому! Гоните и еще, пока не догоните до могилы. У вас жестокости на это хватит! Только знайте, что то значение, которое по прошествии нескольких лет вы и ваши преемники будете иметь в глазах народа Православного, отстоял я и подобные мне, выступившие на защиту Церкви Христовой!». И закончил призывом народу защитить свои святыни и самого о. Илиодора перед «неверными домоправителями».
Статья «Мое оправдание перед высокими судьями» касалась не только церковных властей. Пользуясь случаем, о. Илиодор напал на все «кадетское, крамольное, трусливое, малодушное Правительство». Этой темой автор так увлекся, что на время совсем позабыл о цели своего сочинения.
Он обвинил в измене русскому народу нескольких министров, в первую очередь главу правительства. Столыпину ставилось в вину, во-первых, его «противное заявление в Государственной думе», что военно-полевые суды будут применяться только в особых случаях. «Если прямо говорить, то нужно признать, что Столыпин открывает свои карты и открыто становится в ряды врагов Русского народа». Во-вторых, зло, причиненное черносотенцам. Ввиду всего этого знаменитые слова «Не запугаете!» казались о. Илиодору пустыми: «не чистый, внушительный голос твердой и верной души, а надтреснутое дребезжание оторвавшейся струны, мелкой души, далеко отстоящей от Русского народного самосознания». Никакой опасности для Столыпина крамольники не представляют, «так как они своего не тронут».
Поэтому о. Илиодор открыто призвал народ, ни много ни мало, свергнуть неправедное правительство. «Нет, все говорит за то, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним столыпинским министерством и спасать Родину, Церковь и Трон Самодержца Великого самому народу!».
Извлечения из этой статьи, касавшиеся Столыпина, Струве прочел с думской кафедры 23.III, обвинив правых в «политическом иезуитизме» за то, что они одновременно рукоплещут министрам и пишут подобные вещи. О. Илиодор ничего об этом заседании не писал — по-видимому, пропустил свой триумф.
Прочитав скандальную статью, преосв. Сергий обратился к своему бывшему студенту с письмом. Однако о. Илиодор, закусивший удила, не желал вступать в переговоры и вернул владыке его письмо «с грубой оговоркой».
Преосв. Антоний Волынский, признавая статью «неразумной выходкой», нарушающей канонические правила, ограничился одной-единственной мерой: когда о. Илиодор по телеграфу попросил продлить ему отпуск для дальнейшего присмотра за депутатами, то владыка поставил условием не поносить более иерархов. Когда же в «Русском знамени» появилась еще одна статья с «неразумным упоминанием» о таковых, владыка был вынужден отозвать священника из Петербурга для личных объяснений.
По-прежнему желая, чтобы о. Илиодор продолжал свою миссию, вл. Антоний отозвал его не тотчас же, а ко времени думских каникул. Однако священник уехал до их начала, поссорившись с крестьянскими депутатами из-за адреса, следовательно, покинул столицу по своему желанию, а не по требованию начальства.
Благодаря своей предыдущей патриотической деятельности о. Илиодор ко времени приезда в Петербург уже обладал именем. Читая героические признания почаевского инока о его готовности умереть за свои «святыни», многие монархисты принимали их за чистую монету и проникались к автору благоговейным чувством. Например, некий П. Хуртов из Одессы усматривал в о. Илиодоре «дух патриарха Гермогена». Слава священника дошла даже до петербургского градоначальника фон дер Лауница, который о нем «очень хорошо отзывался» как о «талантливом, патриотическом агитаторе». Сам Сергей Труфанов, вспоминая то время, без тени стеснения именовал себя «восходящей звездой реакции».
Появление этой «звезды» в столице, в центре событий, вызвало некоторый ажиотаж. «Приезд отца Илиодора обрадовал всех православных петербуржцев, — писало „Вече“. — Патриоты сильно и крепко уповали на то, что им можно будет использовать присутствие этого самоотверженного инока-патриота и послушать его поучений».
Прежде всего о. Илиодором заинтересовалось «Русское собрание» и пригласило его провести беседу для своих членов. Священник решительно отказался, ссылаясь на полученный от митрополита Антония запрет проповедовать в Петербурге. Однако частным порядком о. Илиодор стал появляться в «Русском собрании» и, конечно, не молчал.
Например, он говорил на обеде в честь правых членов Думы крестьян. «В числе ораторов был иеромонах Илиодор, произнесший пылкую речь, приведшую в восхищение все собрание. Некоторые депутаты плакали», — сообщили «Почаевские известия», и, собственно, кроме скромного о. Илиодора эту заметку написать было некому.
Другую его речь на заседании совета «Русского собрания» передает Шульгин. Это излюбленная идея о. Илиодора о народном самосуде:
«Слушаю я, слушаю вас и вижу. Не то вы предлагаете, что надо. Предки наши говорили: „По грехам нашим послал нам Господь царя Грозного“. А я говорю: „По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!“.
И вот что надо сделать — как подниму я всю черную Волынь мою и как приведу ее сюда, в город сей — столицу, в Санкт-Петербург ваш именитый, и как наведем мы здесь порядок, тогда будет, как надо».
Конец речи сопровождался угрожающим жестом, и «широкие рукава монашеской рясы повисли в воздухе, как крылья какой-то черной птицы». Шульгин в качестве представителя той же «черной Волыни» возразил о. Илиодору, что он, в сущности, предлагает бунт против Самодержавия. Однако остальные участники заседания не разделяли этот взгляд: «На меня взъелись тогда в „Русском собрании“. Послышались негодующие речи, восклицания».
На следующий день спор продолжился «в богато обставленной гостиной одного дома». Между о. Илиодором и благочестиво подошедшим к нему под благословение депутатом произошел следующий диалог:
— Что же это вы на меня вчера так напали?
— Отец Илиодор, неужели дозволительно, где бы то ни было, так непочтительно, можно сказать, трясти Государя Императора за шиворот?
— А что ж, если надо!.
Выступал о. Илиодор и на других собраниях. 8.IV он сделал доклад о Думе в Царском Селе для публики, преимущественно состоявшей из военных. При этом оратор не только требовал роспуска Думы, но, по словам газет, даже призывал слушателей покончить с ней.
По-видимому, в этот приезд завязалась дружба о. Илиодора с «известным великим деятелем на миссионерском поприще» В. М. Скворцовым. Священник даже призвал духовенство выписывать редактируемую новым другом газету «Колокол». «Цена этой газеты шесть рублей. Но вы этим, отцы духовные, руководители народа, не смущайтесь. Уверяю вас, что ни от одной патриотической газеты вы не получите столько пользы, как от „Колокола“».
Через него о. Илиодор, по-видимому, познакомился с гр. С. С. Игнатьевой. Семейное несчастье — ее муж, ген. А. П. Игнатьев, был убит эсером, — побудило ее искать утешение в религии. Однако свой великосветский салон графиня не закрыла, а лишь придала ему духовный оттенок. Здесь часто появлялось духовенство, в том числе, по-видимому, преосв. Гермоген, которому Скворцов писал: «Как изволите подвизаться во славу православия и родины? Жаль, что эту зиму нам не придется в Петербурге благовествовать под кровом гр. Игнатьевой». Салон считался рычагом церковной и даже светской политики, «предсинодьем».