Но не одним салоном гр. Игнатьевой ограничивался круг домов, куда был вхож о. Илиодор. «Как фаворит Феофана и заметный человек среди молодых выпускников академии» он легко вошел в высший свет, где произвел фурор. Молодой, красивый, фанатично преданный идеалам «Союза русского народа», гонимый священноначалием, почаевский инок привлекал к себе общие взгляды в светских салонах.
«Все меня таскали по домам, — рассказывал он. — Все хотели поглядеть, словно на какого-нибудь зверя. Придешь, бывало, в дом министра или графа, окружат тебя со всех сторон дамы, наставят на глаза монокли, да и смотрят, что, мол, за зверь, что за крокодил о. Илиодор. „Фи! — скажут. — Да он еще такой молодой! Совсем юноша!“. Остаются, конечно, недовольны…».
«Как говорят, он имеет большой успех в аристократических кругах, где в нем видят чуть ли не мученика за правду, — ехидно писали „Биржевые ведомости“. — За „проповедником“ постоянно присылаются кареты с приглашениями, и он развивает свои идеи еще более ярко, чем в „Почаевских известиях“, разыгрывая при этом роль жертвы».
Схожую картину набрасывает в воспоминаниях Шульгин: «…в богато обставленной гостиной одного дома я вновь встретился с Илиодором. Он в своей черной рясе восседал на блестящем шелковом кресле». Кажется, мемуарист вслед за «Биржевкой» пытается создать образ светского прелата. Но о. Илиодор таковым не был.
Отвечая «поганым „Биржевым ведомостям“» по поводу карет, он писал: «Советую Пропперу, чтобы не оказаться наглым и бесценным лгуном, присылать мне не карету, но хотя простого извозчика: я бы от этого не отказался, так как нанимать извозчика я, по совести говорю, как монах, не имею средств, а пешком ходить по улицам Петербурга не рискую, чтобы не подвергаться публичным издевательствам над моим монашеским клобуком со стороны общества, воспитанного подлыми, ядовитыми, антирусскими и антихристианскими писаньями Проппера, — что уже неоднократно и случалось». Впрочем, в другой статье о. Илиодор рассказывал, как ехал из Думы домой на извозчике и беседовал с ним. По-видимому, финансовый вопрос был решен и, надо думать, не Проппером.
Любопытно еще одно свидетельство, относящееся, правда, ко времени IV монархического съезда в Москве. «На вечернем благородном собрании, — пишет о. Илиодор, — я сидел однажды на диване в боковом зале, так как считал, что иноку неудобно быть там, где распеваются светские песни и все напоминает театральную обстановку». Вероятно, тем же принципом он руководствовался и в Петербурге. Поэтому образ светского прелата, восседающего на шелковом кресле, ничего общего с о. Илиодором не имеет.
Вскоре новый фаворит аристократии показал свое настоящее лицо, по обыкновению принявшись поучать и обличать. «Так нельзя, нехорошо, надо встать и подойти под благословение», — одергивал он светских дам, а затем объяснял, как это делается, не преминув заставить их снять перчатки. Однажды, за обедом в доме Е. В. Богдановича, о. Илиодор поднял гостей и заставил их помолиться перед трапезой: «Господа, вы православные, а за стол сели — лба не перекрестили». «Вставайте и молитесь…».
На этом светская карьера о. Илиодора была закончена. Его «перестали приглашать», определив как «кацапа» и «невежу», который «не умеет держать себя в хорошем обществе». Со своей стороны, неунывающий иеромонах подумал: «слава Богу, что Он избавил меня от них» — и вернулся «к своим невежественным черносотенникам».
Однако гр. Игнатьева не оставила иеромонаха, надолго обретя ярлык его покровительницы. «Она каждый раз, как я приезжаю в Петербург по делам, приглашает меня к себе; я обещаюсь быть, но не бываю, потому что там нечего делать, там одно ханжество».
В воспоминаниях Сергея Труфанова есть и еще один любопытный случай, относящийся к этому периоду. По словам мемуариста, высокопоставленные друзья якобы предназначали его на должность «проповедника патриотизма в полках императорской гвардии», расквартированных в Петербурге и его окрестностях. С Высочайшего согласия кандидату был устроен экзамен в манеже Драгунского полка в Старом Петергофе. Экзаменаторами выступили командир полка граф Федор Артурович Келлер и другие «Артуровичи и Эдуардовичи». Однако о. Илиодор отклонился от заданной ему темы проповеди, будто бы сказав, что царский трон стоит на трупах и что только Царь дарует крестьянам землю. Командиры недоуменно переглядывались, слушая эту речь, а затем исчезли. Зато солдаты одобрили проповедь криками «ура». Экзамен оказался провален.
Мемуарист сгущает краски, говоря, что из его проповеди вышел «страшный скандал». Будь она так революционна, она бы не сошла проповеднику с рук. Мысль о том, что крестьянам следует ждать облегчения земельной нужды только от Царя, часто встречается в сочинениях о. Илиодора, как и образ царского престола с трупами, с той лишь разницей, что по этим трупам революционеры карабкаются к трону. Вероятно, и вся проповедь в манеже не выходила из границ обычных илиодоровских идей, показавшихся, однако, командирам неуместными.
Любопытно, что в этом рассказе Труфанова фигурирует офицер, повесивший собственными руками 85 латышей. В книге он назван Мациевским, хотя в другом тексте тот же поступок приписан А. Э. Пистолькорсу. Наконец, в одной из проповеди о. Илиодор вспоминает рассказ «жандармского полковника» о 78 повешенных, из которых «только один умер спокойно. Он перед казнью перекрестился и сказал: „я не виноват, что меня обманули жиды“. Иные же при этом кричали, что жить хотят, а не умирать, и хватались за землю».
IV Съезд монархистов (25.IV — 1.V)
Вернуться из Петербурга в Почаев о. Илиодор должен был приблизительно 15.IV, на Вербное воскресенье. В пасхальном номере «Почаевских известий» появилась его передовая статья, в которой радость праздника противопоставлялась страданиям отечества, но, однако, выражалась надежда на его воскресение:
«Православные люди! Христос воскрес и прославился п о с л е крестных страданий и смерти.
Пусть же и наше сердце успокоится и утвердится в вере, что и наша родина святая, переживши годину страданий и смуты, воссияет в прежнем блеске, величии и славе…
Христос воскрес, несмотря на все старания врагов удержать Его в темном гробе.
Воскреснет и Россия, сколько бы враги и изменники не старались удержать ее в узах смерти и страданиях.
Христос воскрес, и апостолы, утешенные этим чудным событием, пронесли весть о нем по всей вселенной.
Воскреснет и Россия, и тогда народ православный запоет победный гимн, а вражеские дикие крики и змеиное их шипение прекратится!
Пред В о с к р е с ш и м Христом упали воины, стерегшие Его г р о б, пал мир языческий; пред воскресшею, обновившеюся св. Русью падет п р о к л я т а я крамола и сгинет революционный ядовитый змей!».
На 24.IV было назначено собрание почаевского Союза, где о. Илиодор намеревался сделать сообщение о Думе. Но, по-видимому, священник не попал на это собрание, поскольку после Пасхи уехал в Москву для участия в IV Всероссийском съезде объединенного русского народа.
Этого события о. Илиодор ждал с зимы, возлагая на него большие надежды. «4-й Всероссийский съезд должен положить конец революции и произвести строгий суд над всеми изменниками и предателями Родины. … Все, кто поедет в Петербург на Съезд, должен ехать как на смерть: быть может, придется спасать Родину, святыни своей кровью!».
Именно для предстоящего съезда о. Илиодор составил тот проект петиции, который был опубликован в статье «Когда же конец?». «…я писал своей кровью и нервами, писал [?] тогда, когда никто и не говорил о четвертом Съезде! Значит, мысль о депутации Государю Императору явилась у меня не на Съезде, а гораздо раньше… Я эту мысль выносил в сердце своем. Я ночи, быть может, не спал, дней спокойных не [?], я все думал, когда это мое святое желание исполнится и Русские люди пойдут к своему родному Самодержцу и расскажут [?] всю правду… Я ждал, я страдал, со мной ждали и страдали, быть может, миллионы[?] Русских людей. Я искренне верил, что эта депутация должна сыграть историческую роль; она должна быть гранью между концом революции и началом торжества [?]той России…».
Так было зимой. С созывом Государственной думы надежды о. Илиодора переключились на нее. Проект монархической депутации трансформировался в проект депутации правых крестьян. Когда же эти последние не поддержали о. Илиодора, то он вернулся к старому плану.
«…я приехал на Съезд со святым желанием во что бы то ни стало добиться посылки от Съезда депутации к Государю Императору. Я настойчиво добивался [нрзб] моего и почти всех участников Съезда желания. Депутация от Съезда — моя заветная мечта; в ней я видел спасение Родины…».
Уже после съезда о. Илиодор опубликовал набросок той речи, с которой депутатам от съезда следовало бы обратиться к Государю. Содержание приблизительно совпадает с проектом из статьи «Когда же конец?» за исключением всей программной части. Но по силе чувства, убедительности, образности этот текст значительно превосходит старый:
«Государь Великий! Терпеть больше нельзя. Терпение слуги Твоего Куропаткина стоило нам половины Сахалина, миллиардов денег, ста тысяч воинов, почти всего флота, а Твое, Царь, терпение будет стоить всей России, Церкви и Трона.
Корабль наш в опасности; взываем к Тебе: „Спаси нас, погибаем!“.
Сними со Креста страдающую Россию! …
Державный Император! Залей дымящуюся головню, находящуюся в Таврическом Дворце; она распространяет по всей России зловоние и смертоносный запах, отчего Русские люди умирают духовно, растлеваются нравственно, звереют не по дням, а по часам.
Царь Земной! Прокляни конституцию и поступи со всеми конституционалистами так, как некогда Господь поступил с небесными конституционалистами, восставшими вместе с первым ангелом против Бога!
Государь! Знай, что Русский народ еще не развратился до конституции и парламентаризм его до добра не доведет. …
Родной Наш Самодержец! Ведь Ты не имеешь права отказываться от Самодержавия; Самодержавие не право Твое, а обязанность. Твои неверные царедворцы втоптали в грязь эту великую святыню народную; очисти ее!».