(30.V.1907): «все литературные выступления иеромонаха Илиодора свидетельствуют о его истерической ненормальности, почему считаться с ним необходимо как с человеком наполовину невменяемым».
В начале 1907 г., когда о. Илиодор напечатал свои яркие программные статьи, прогрессивная печать сразу объявила его «не вполне нормальным психически».
«Читая его вопли и завывания, невольно думаешь, что кровожадным монахом давно пора заняться казенному психиатру…
… Душевная болезнь, известная в медицинской науке под названием „мания величия“, смотрит из каждой строчки статьи. Неужели благопопечительное синодальное начальство не хочет призреть явно страждущего монаха».
После IV Съезда объединенного русского народа и последовавших резких высказываний со стороны о. Илиодора к тому же выводу пришел В. М. Пуришкевич: «Отец Илиодор болен. Слишком сильное напряжение духовное сказалось на бедняге: он стал заговариваться».
О. Илиодор подобные обвинения отрицал, сославшись, между прочим, на то, что остановился у врача — у доктора Дубровина. Действительно, последний не замечал в нем признаков умопомешательства ни в то время, когда жил с ним под одной крышей, ни на IV Съезде.
Да и сам преосв. Антоний со временем отказался от версии о сумасшествии, придя к такой формуле: «Илиодор вовсе не изувер-невропат, а хитрый и расчетливый интриган». В те же дни этому мнению вторил сотрудник «Речи»: «если это и безумие, то безумие систематическое», как у Гамлета.
Гораздо ярче в о. Илиодоре проявились черты не душевного, а духовного заболевания. В рапорте Синоду 12.VIII.1907 преосв. Антоний писал: «иеромонах Илиодор никого не слушает, пребывая в самообольщенной уверенности, что он избранный Богом спаситель России, которому нечего считаться с каким бы то ни было начальством».
Действительно, о. Илиодор свято верил в свое призвание пророка, посланного Богом страждущей России. Это убеждение было так сильно, что молодой священник даже не пытался воспринимать какую-либо критику в свой адрес. Все укоры о. Илиодор списывал на счет недостатков своих оппонентов, якобы преследовавших его из политических соображений (как Синод) или из личной зависти (как руководители IV Съезда). Но никогда не рассматривал полученные упреки по существу.
Некоторые современники определяли душевное состояние о. Илиодора аскетическим термином «прелесть». Этот диагноз ставили иеромонаху епископы тамбовский Иннокентий и тульский Парфений, а также другие лица.
Этот духовный недуг стал прогрессировать благодаря очевидному успеху, который имели почаевские проповеди у доверчивых волынских крестьян, — тому самому «неистовому обожанию», о котором так ярко сказал архиеп. Антоний.
Впрочем, во всех перечисленных отзывах преосв. Антония проглядывает его раздражение на доставившего немало беспокойства иеромонаха. С большей доброжелательностью о душевных болезнях о. Илиодора написал Л. Рагозин. Он противопоставляет богатые дары, данные талантливому священнику Богом, дьявольским «семенам» — самовозвеличению, гордыне, «желанию выступить на путь политического агитатора».
Душевные и духовные проблемы о. Илиодора сказывались во всех его делах. «Биржевые ведомости» справедливо замечали, что он «позорит свой иноческий сан». Точно так же о. Илиодор компрометировал и монархическое движение.
В Житомире. В Ростове-на-Дону (13–14.IX)
Узнав о своем переводе, о. Илиодор попросил отсрочку до 8.IX, то есть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, ссылаясь на кровотечение горлом. Действительно, эта болезнь начиналась у бедного инока чуть не при всяком нервном потрясении. Но настоящей причиной задержки, вероятно, было нежелание покидать Почаев.
Наконец, и этот срок подошел к концу. По сообщению биографии о. Илиодора, его прощание с о. Виталием «было чрезвычайно трогательное». Выразив сожаление, что охватить проповедью всю Волынь не удалось, архимандрит произнес сдержанное, но емкое наставление: «Но ты иди туда, а я останусь здесь, и оба не будем забывать простого темного и обездоленного Русского народа».
Покинув лавру, о. Илиодор приехал в Житомир к преосв. Антонию. Тот сразу дал понять, что вовсе не желает жить с «нахалом» под одной крышей: «мы предложили ему удалиться в донские степи: пусть он там успокоится и наедине обдумает безрассудность своих поступков». Послушно написав прошение на двухмесячный отпуск для лечения, о. Илиодор в тот же день уехал на родину.
Путь его лежал через Ростов-на-Дону. Местные союзники, обрадованные приездом знаменитого проповедника, попросили гостя провести беседу. Был как раз канун праздника Крестовоздвижения, и о. Илиодор отслужил всенощное бдение в помещении местного отдела «Союза русского народа». На следующий день состоялось торжественное шествие союзников к тому же помещению. Во главе шел о. Илиодор в клобуке, мантии и епитрахили, с крестом в руках. Увидав по пути группу зевак, потребовал, чтобы они сняли шапки перед религиозно-патриотической процессией. Не добившись своего, «выругал толпу в неприличных выражениях».
Послушать о. Илиодора собралось 2 тыс. человек. Он произнес речь в своем обычном духе — за Царя и отечество, против евреев и других инородцев. Затем предложил слушателям проводить его на пароход, пройдя до пристани пешком, то есть так же торжественно, как шли сюда, в помещение Союза.
Но о. Илиодор упустил из виду, что находится не в благочестивом Почаеве. Местные власти, как духовные, так и светские, непривычные к подобной риторике, были шокированы и резкостью проповеди, и вызывающим поведением проповедника. Опасаясь предположенного шествия на пристань, градоначальник распорядился не допускать манифестаций. Союзникам пришлось умерить пыл гостя и отвезти его на пристань, и то «по менее бойкой улице». Проводить о. Илиодора собралась большая толпа, но никаких беспорядков не произошло.
Вновь в Петербург отправились две жалобы. Преосвященный и градоначальник в один голос поставили о. Илиодору в вину откровенно антисемитскую проповедь. Кроме того, владыка Симеон отмечал, что гастролер из другой епархии служил и проповедовал без благословения местного архиерея, а И. Н. Зворыкин — что поведение гостя заставило мобилизовать на улицы сотню казаков и усиленный наряд полиции, отвлеченной, таким образом, от других обязанностей.
Синод снова о нем
Как назло, именно в эти тяжелые для о. Илиодора дни редакция «Веча» отыскала в своих закромах и напечатала его старую статью «Ну и народец!» об июльской поездке в м. Рожище. Эта заметка, написанная еще в победоносном духе, без предчувствия скорого провала, была переполнена грубейшими антисемитскими выпадами.
Выражая ужас по поводу как многочисленности еврейского населения местечка, так и рытвин на дорогах, о. Илиодор рекомендовал решить обе проблемы разом, потопив «паразитов» в дорожных ямах. «Так это же была шутка, — объяснял он потом. — Приехал в местечко; была суббота, — жидюги на улице так и кишат. Я и посмеялся: чего, говорю, у вас такая грязища по уличкам? Узяли б, похватали жидов, да и замостили». — «Вы-то „посмеялись“, а народ может понять иначе, натворить бед», — возразил собеседник.
В той же статье о. Илиодор прорекал скорый всероссийский погром: «скоро подымется русская мужицкая дубина, которая заставит вас, подлых паразитов, признавать себя и почтительно относиться к своему многострадальному хозяину!».
Публикацией этих рассуждений Оловенников невольно оказал своему сподвижнику медвежью услугу. Статья пополнила число бумаг, скопившихся у Синода против о. Илиодора.
Обсудив новые подвиги строптивого монаха (5–10.XI), Синод приказал преосв. Симеону вернуть гастролера в Волынскую епархию, а преосв. Антонию — наказать его за совершение богослужений в чужой епархии без ведома местного епископа, впредь выпускать с Волыни только по особому приглашению и цензурировать все его статьи.
В Бекреневском монастыре
Но о. Илиодор давно уже покинул Ростов-на-Дону и обретался в Бекреневском монастыре, таком маленьком и безвестном, что даже преосв. Антоний в рапорте Синоду поначалу не смог правильно написать название этой обители. Находилась она возле станицы Мариинской области Войска Донского, той самой станицы, где родился о. Илиодор и где до сих пор жили его родители. В каком-то смысле он вернулся домой. Больше идти было некуда.
После двух лет бурной общественно-политической деятельности он пришел к разбитому корыту. Что толку с «миллиона почитателей», если они остались где-то далеко! В этой глуши о. Илиодор со всеми своими талантами и образованием никому не был нужен, оказавшись в свои 27 лет фактически за штатом.
Немыслимым казалось и возвращение в Житомир. Не успел закончиться срок отпуска, как (в конце октября) о. Илиодор испросил себе новый, более продолжительный, до 15.I.1908. Преосв. Антоний согласился.
Протомившись в Бекреневском монастыре больше месяца, о. Илиодор наконец нашел выход. Бедный инок вспомнил о саратовском епископе Гермогене, имевшем, как и архиеп. Антоний, славу ярого монархиста. Кроме того, Почаевский союз был для Саратовской епархии в некотором роде благодетелем, поскольку весной прислал на имя владыки собранные для голодающих крестьян два вагона жита. Собирали все больше среди союзников: «Хохлы — народ добрый — кто копейку, кто две дают. Так из грошей тысячи рублей набираются», хотя о. Илиодор не упустил случая напечатать в «Вече» красочную статью «Царь-голод идет! Покайтесь и помогите!». Получив пожертвование для своей паствы, еп. Гермоген ответил благодарностью и за него, и за предыдущие, от Почаевской лавры. Так что это имя было у о. Илиодора на слуху.
Однажды он взялся за перо и написал следующую мольбу:
«+
Ваше Преосвященство!
Из Почаевской Лавры меня выгнали. Без дела жить скучно. Черные думы все чаще и чаще посещают мою бедную голову. Наклонности к порокам пробуждаются в моем почти разбитом сердце. Верю Вам, а поэтому и обращаюсь к Вам. Спасите меня. Дайте мне какое-либо административное место в вверенных Вашему руководству духовно-учебных заведениях. Если соблаговолите почтить меня благосклонным ответом, то адрес мой такой: „Донская область. Станица Мариинская. Бекреневский монастырь“.