Первая встреча о. Илиодора с преосв. Гермогеном произошла, вероятно, около 20-го ноября. Биограф расписывает «радость и отеческое участие», с которым владыка встретил посетителя, но сам еп. Гермоген признавался, что поначалу был предубежден против него. «…упорная, настойчивая молва левых газет об иеромонахе Илиодоре, в течение некоторого времени по прибытии последнего в Саратовскую епархию, невольно влияла и на меня, и я недоумевал относительно истинных духовных и нравственных качеств этого пастыря-инока». Действительно, благодаря прогрессивной печати о. Илиодор явился в Саратов с репутацией погромщика и бунтаря в одном лице. Еп. Гермоген наверняка слышал и о недоразумениях между своим собеседником и духовными властями. За короткий период своего церковного служения о. Илиодор не сработался уже с двумя архиереями и печатно обругал еще нескольких. Все это не внушало надежду на плодотворность предстоявшего ему труда.
О. Илиодор, как видно из его письма, просил административное место в духовно-учебных заведениях, рассчитывая, следовательно, вернуться к своей карьере ученого монаха, прерванной незабвенным почаевским годом. Но вместо этого преосвященный предложил ему должность настоятеля архиерейского подворья в Царицыне. Справедливо отмечая, что «посылать ученого иеромонаха на голую степь — уж слишком смахивало на ссылку», биограф объясняет этот афронт отсутствием в епархии другого места. Но ввиду предубеждения владыки против незнакомого ему ранее о. Илиодора отказ в хорошей должности выглядит совсем иначе. Царицынский же вариант всплыл, очевидно, в связи с телеграммой союзников, которые, как потом говорил иеромонах, «выписали себе иер. Илиодора».
Вновь проезжая Царицын на обратном пути из Саратова, иеромонах по приглашению своих единомышленников выступил на собрании местного отдела «Союза русского народа» (25.XI). Послушать знаменитого проповедника собрались «огромные толпы народа», так что не уместившиеся внутри «тысячи людей стояли на улице перед окнами аудитории».
Согласно апологетической биографии, в тот день оратор говорил об интеллигентах и инородцах — двух ненавистных ему категориях лиц. По сведениям властей, речь была гораздо ярче и носила политический характер: «На собрании, с самого начала превращенном в бурный политический митинг, о. Илиодор выступил с резкой речью, направленной против Государственной думы и вообще нового режима, введенного, по его словам, подкупленными жидами и жидовскими прихвостнями вельможами и министрами, и против представителей правительства, которых он обвинял в казнокрадстве». Самой яркой частью выступления стало подхваченное слушателями пение анафемы левым членам Государственной думы.
Когда о. Илиодор закончил говорить, возбужденная толпа высыпала на улицу и, захватив иконы, хоругви и союзные знамена, пошла по городу. Впереди несли царский портрет. Пели гимн, молитвы и все ту же анафему. О. Илиодор «дирижировал» пением и кричал: «Долой крамольников!». Главным же лозунгом этого шествия стал обычный клич «Русь идет!».
По обыкновению, о. Илиодор требовал от встречных, чтобы они снимали шапки перед шествием и царским портретом. Сами участники шли с обнаженными головами. С лиц, не желавших последовать этому примеру, манифестанты сбивали шапки.
Узнав о происходящем, полицмейстер М. К. Бочаров распорядился прекратить импровизированное шествие. «К сожалению, — ответил о. Илиодор полицейскому гонцу, — не смею этого сделать: Русь идет».
Словом, отчасти повторились события, имевшие место при проезде о. Илиодора через Ростов-на-Дону двумя месяцами ранее. Как и там, власти были шокированы экстравагантным поведением заезжего проповедника.
О. Илиодору передали, что полицмейстер сказал Рысину и Пирогову: «какой-то монах приехал и ко мне не явился. Я его могу выслать из города в 24 часа и арестовать. Я не допущу, чтобы он был на службе здесь!». Эти слова будто бы прозвучали еще в первый приезд «какого-то монаха», хотя гораздо логичнее было бы связать их со скандальным шествием, после которого Бочаров, узнав о дерзком ответе священника на его распоряжение, «буквально взбесился». Как бы то ни было, о. Илиодор нажил себе могущественного врага, еще не успев даже официально перевестись на новое место.
Ни власти, ни газеты не интересовало, что шапки сбивались по патриотическим соображениям, а конечной точкой шествия стал храм. Царицынские подвиги о. Илиодора изображались в ярких красках. Печать сообщила, будто к шествию примкнули хулиганы, устроившие несколько избиений. Разъяренный Бочаров доложил дело губернатору гр. С. С. Татищеву в самом серьезном виде:
«Илиодор [на] воскресном собрании Русского народа [в] присутствии духовенства превратил собрание [в] митинг, говорил человеконенавистнические речи, пел [с] присутствовавшими анафему левым депутатам; идя крестным ходом, [в] присутствии благочинного, дирижировал пением толпою гимна, молитв, анафемы, „ура, Русь идет“, заставляя встречных обнажать головы. Хотя прошло благополучно, — [в] будущем подобная экзальтация темной толпы может породить [нрзб]. [В] воскресение ожидаю осложнений, союз [нрзб] моего, духовенства влияния». Словом, тенденциозное изображение действий о. Илиодора уже началось.
Промежуточный период (декабрь 1907 — февраль 1908 г.)
Так прошло первое знакомство иеромонаха с Саратовской епархией. Предложенное преосв. Гермогеном назначение в «голую степь» о. Илиодору было не по душе. Степей ему и на родине хватало. Если о губернском городе Грибоедов писал: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», то к уездному Царицыну эти определения относились в еще большей степени.
«Когда меня перевели из Почаевского монастыря в Царицын, я был сильно опечален этим, — вспоминал о. Илиодор. — Я поехал в Москву к митрополиту Владимиру и стал жаловаться ему на несправедливое распоряжение Свят. Синода. Митрополит Владимир, выслушав мою жалобу, спросил: „Там паства есть?“. — „Есть“, — ответил я. — „Ну, и поезжайте с Богом“».
О. Илиодор вернулся на Волынь, где стал дожидаться оформления своего перевода. 17.XII.1907 еп. Гермоген представил в Петербург соответствующее прошение, а определение Св. Синода состоялось 12–16.I.1908. 27.I преосвященный назначил о. Илиодора заведующим Царицынским Свято-Духовским монастырским подворьем и противосектантским миссионером в районе Царицынского уезда, с жалованьем 60 руб. в месяц, начиная с 1.II.
В конце февраля священник окончательно покинул Волынскую губернию и отправился в Петербург, где участвовал в III съезде «Союза русского народа». На открытии о. Илиодор произнес скандальную речь, призвав помещиков раздать свои земли крестьянам во исполнение евангельского завета. В той же речи оратор образно представил революцию в виде «гидры, у которой голова жидовская, брюхо армянское, ноги польские, а руки русские. Голова замышляет, брюхо обещает, ноги убегают, а руки попадаются».
Второй целью приезда в Петербург была, по-видимому, встреча с преосв. Гермогеном, который, как член Синода, находился тогда в столице. О чем шла речь — можно лишь догадываться, ввиду упоминания биографа о давлении, оказанном на преосвященного ввиду его покровительства строптивому монаху.
Сам Сергей Труфанов без пояснений сообщает, что «счел нужным заехать в Петербург», зато во всех подробностях описывает, как, будучи помещен на Ярославском подворье в комнате, соседней с кабинетом преосвященного, однажды подслушал любопытный разговор еп. Гермогена, архим. Феофана (Быстрова) и приват-доцента академии иеромонаха Вениамина (Федченкова) с Григорием Распутиным. «Дверь из моей комнаты была открыта, и мне было все слышно, что говорили в кабинете». Не удовлетворяясь услышанным и не узнав таинственного гостя по голосу, о. Илиодор не постеснялся даже заглянуть внутрь.
Получив от преосв. Гермогена документ о своем назначении, он окончательно перебрался в Царицын.
Заполучив, наконец, себе о. Илиодора, царицынские союзники ликовали, «так как ему предшествовала широкая слава смелых противореволюционных выступлений в Ярославле и в Почаевской лавре». Иеромонаха «восторженно встречали русские люди обеспеченного класса» — купцы, возглавлявшие Союз.
Царицын и его монастырь
Свое служение в этом городе о. Илиодор исчислял с 28.II.1908 — с четверга первой недели Великого поста и с предпоследнего дня зимы. С этого дня для самого священника началась тяжелая страда, а для местного простонародья — духовная весна.
О. Илиодор еще не понимал, в каком месте он оказался. Достаточно сказать, что в трех верстах от подворья находилась местность с говорящим названием «Вор-гора». Правая печать утверждала, что царицынский «народ» «сильно опошлился и пошел плясать под инородческую дудку, — стал забывать все родное, святое».
Развращение царицынцев та же печать объясняла инородческим засильем, в особенности еврейским: «…куда ни взглянешь, всюду натолкнешься на представителей „гонимого“ племени, забравших в свое исключительное пользование самые лучшие по прибыльности дела. Русских врачей, напр., у нас всего два, а жидов-эскулапов — около 50; затем главнейшие операции по торговле рыбой, углем, лесом, хлебом и т. п. — исключительно в жидовских лапах. Все лучше оплачиваемые должности, все видные места заняты тоже жидами. Из 7 типографий две жидовские (Гуревича). Далее гостиницы и номера для приезжающих — жидовские! Национально-русских предприятий по предметам главного производства и сбыта очень мало, — не более десятой части. Кроме жидов, в Царицыне масса поляков, армян, персов, горцев, а из русских много нецерковных раскольников и прочей сектантской швали».
Познакомившись с Царицыном, о. Илиодор в горькую минуту будет его бранить на чем свет стоит — «неверный и развращенный город», «разбойнический и окаянный город», «город плутов и разбойников», «Содомно-Гоморрский град», «большой портовый город с пыльными грязными улицами, с богатыми каменными домами, в которых живут богатые развратники, безбожники, пьяницы, блудники, газетные гады и разная нечисть», где «мошенник на мошеннике, вор на воре», где живут «безбожники, головотяпы», где отвратительны даже свиньи и собаки.