Перенос собраний в монастырский двор
При апрельской встрече еп. Гермоген и о. Илиодор обсудили, по-видимому, и формат дальнейших бесед. Продолжать гастроли по чужим храмам было невозможно ввиду неприязненного отношения настоятелей. Но о. Илиодор еще в марте предполагал летом перенести свои собрания под открытое небо, как в Почаеве, поскольку царицынская народная аудитория не вмещала желающих послушать проповедника. Преосвященный одобрил этот план.
Вернувшись в Царицын 19.IV, о. Илиодор стал выжидать наступления теплой погоды. Последние два воскресенья апреля прошли без бесед, но во дворе монастырского подворья шла подготовка — поставили возвышение и скамьи.
Бочаров забил тревогу, указав (26.IV) благочинному, что без разрешения полицмейстера такие собрания противозаконны. Полицмейстер ссылался на ст.2 отд. III указа 4 марта.
Тут не выдержала даже ненавидевшая иеромонаха «Царицынская жизнь»: «Не состоя в числе „поклонников“ иеромонаха Илиодора, мы, тем не менее, должны сказать, что, собственно говоря, иером. Илиодор имел право „беседовать“ с прихожанами не на основании закона 4 марта о собраниях, а на основании устава православной церкви, разрешающего духовным лицам говорить „проповеди“ не только в стенах храмов, с церковных амвонов, но и в оградах и дворах церковных. А проповедовать иером. Илиодору его духовным начальством до сих пор запрещено не было».
Тогда-то вконец выведенный из себя о. Илиодор послал губернатору упомянутое дерзкое письмо, посвятив постскриптум столкновению с полицмейстером: «Г. Бочаров, прослышавши об этом, уже кричит, что он собрания ПУБЛИЧНОГО не разрешит. Этим он смущает православный народ. Людям уже мерещатся пули и нагайки. Если Вы прочтете эти строки раньше 4 мая, то ради Христа обуздайте невежество, наглость, глупость Бочарова».
Не смущаясь отсутствием ответа, с 4.V о. Илиодор возобновил беседы в новом формате, и «начал стекаться народ густыми толпами на молитву и поучения».
Полиция внимательно следила за деятельностью иеромонаха. Еще 22.III губернатор приказал Бочарову вместо газетных статей доставлять полицейские протоколы о речах. Это распоряжение было исполнено самым варварским путем — пристав стоял в толпе с записной книжкой и строчил, а затем для засвидетельствования своих конспектов забирал в участок пару богомольцев.
Забавно, что увековеченные таким образом слова стали выглядеть гораздо приличнее, чем прежние революционные речи. Полиция, в отличие от репортеров, не стремилась раздуть сенсацию из слов проповедника, а бесхитростно записывала все как есть.
Да и сам о. Илиодор, вероятно, ввиду архиерейских вразумлений и явной слежки «тону поубавил», как говорили слушатели, старался держаться скромнее. Например, в речи 11.V он заметил, что сейчас, когда революция под страхом «поджала хвост и спрятала голову», «время кулачной расправы» миновало и следует сосредоточиться на мирных методах борьбы, в первую очередь на народном просвещении.
«Православная сказка»
Монастырь, точнее, церковка и пономарка, которые предстояло превратить в таковой, оставался главным послушанием о. Илиодора. Строительные работы он начал чуть не со дня приезда в Царицын. Уже 17.III о. Илиодор сообщил преосвященному: «Подворье строится», а 23.III в прошении, поданному городской управе, упомянул, что «по плану утвержденному нужно расширять храм». К 10.IV был почти готов первый деревянный корпус, а к лету — и второй; в них могли разместиться до 30 человек.
Что до совершения богослужений, то в марте священник, по-видимому, скитался по чужим храмам. Например, 30.III он произнес проповедь (не вечернюю беседу, а именно проповедь) за литургией в Покровской церкви. С приходом тепла он сделал свой двор местом не только бесед, но и богослужений, для чего распорядился поставить деревянный помост. Тем временем маленький монастырский храм подновили, и вскоре о. Илиодор туда вернулся. «Он очень часто, истово, усердно и молитвенно служит в небольшом храме царицынского архиерейского подворья, всегда переполненном народом, и почти ни одной службы не оставляет без проповеди», — писал о. Павел Беляев в августе 1908 г..
Летом началось строительство нового храма, на 7 тыс. чел., продолжавшееся почти год.
К храму о. Илиодор пристроил каменную аудиторию на 5 тыс. чел., взамен той, куда его никак не хотели допускать. Это сооружение служило как бы продолжением храма, вроде трапезной части. Сама конструкция нового сооружения, имевшего общий свод с церковью, была символична: именно в таком совмещении церковной и мирской сфер о. Илиодор видел свою миссию.
Свое завершение архитектурный комплекс монастыря получил в 1910 г. с постройкой двух 3-этажных каменных корпусов шириной 4 сажени и высотой 5 саженей. Судя по описаниям, в плане они имели вид двух букв «П», составленных основаниями и окружающих храм.
Нижний этаж корпуса, лежавшего с восточной стороны от храма, предназначался под типографию (70 кв. саж. в северном крыле), аудиторию (южное крыло) и гостиницу, предназначенную для 3000 чел… Остальные этажи занимали келии на 180 человек, «небольшие, но светлые, белые, с высокими потолками». Вдоль келий тянулся коридор с маленькими круглыми оконцами на улицу, сами же келии выходили окнами в монастырский двор.
В нижнем этаже корпуса, стоявшего к западу от храма, располагались кухня, кладовые и странноприимный дом на 50 чел., где бездомные, иногда просто рабочие, пришедшие в город на заработки и не нашедшие места, получали даровой кров и пищу. Второй и третий этажи западной части и половины южного крыла занимала трапезная на 100 чел. с двумя рядами таких же круглых окон на улицу и большими во двор. В остальной части южного крыла находились архиерейские покои. В дальнейшем предполагалось еще устроить крестовую церковь на 1000 чел..
Монастырь имел водяное отопление.
Храм разделял внутреннее пространство, образованное корпусами, на два двора. Северный, на котором помещалось 10 тыс. чел., часто заполняла паства. Южный, малый, с цветниками и фонтаном, предназначался для отдыха братии.
Словом, монастырь представлял собой огромную тщательно продуманную систему. Некоторые современники сравнивали его с «лаврой», а о. В. Саввинский отмечал: «Самый монастырь имеет вид древнеустроенных обителей».
Между тем о. Илиодор выстроил его за два с половиной года.
«Бывая[?] в Царицыне и видя все то, что сделано иеромонахом Илиодором из монастыря и для монастыря, — он соорудил целую гору — а также что сделано им для борьбы с политической смутой, сектантством, безбожием, пьянством и т. п., не можешь не подивиться энергии, пастырской трудоспособности и неутомимости этого гонимого и презираемого левым духом времени священнослужителя Православной Церкви…», — писал еп. Гермоген.
Рогович отмечал в своем докладе, что построением Царицынского Св. — Духовского подворья преосвященный «действительно всецело обязан распорядительности и энергии о. Илиодора» и что, «как признают все, в этом отношении о. Илиодор достиг удивительных результатов».
По мере строительства подворье все чаще стали называть монастырем, даже в официальных бумагах. В 1909 г. преосв. Гермоген упоминал о скором представлении монастыря к открытию. Однако подворье так и не получило следующего статуса до конца илиодоровского периода.
О. Илиодор предполагал выстроить еще один храм, на 15 тыс. чел., поскольку новая огромная церковь на 7 тыс. все-таки не вмещала всех прихожан монастыря. Кроме того, намеревался надстроить к монастырским зданиям четвертые этажи и покрыть стеклянной крышей церковный двор для использования его в качестве огромной аудитории.
Дилетантизм строительных работ, давший настоятелю выигрыш в стоимости и времени, имел и обратную сторону. Власти неоднократно указывали на опасность зданий, предсказывали обрушение хоров в храме. В 1912 г. это мнение подтвердило частное лицо — некий «владелец пароходства и нефтяных приисков, бывший горячий поклонник Илиодора», вероятно, Лапшин, говоривший Меньшикову, «что монастырь построен Илиодором так отвратительно, что того и гляди рухнет». В том же году новый настоятель нашел в монастыре потрескавшиеся стены.
Особенно много споров вызвала конструкция аудитории, которую о. Илиодор построил по собственному плану, далеко отойдя от одобренного губернским правлением проекта расширения храма. Полное отсутствие внутренних столбов в 16-саженном здании вызывало опасения, что крыша может обрушиться. Пришлось преосвященному прислать в Царицын только что назначенного епархиального архитектора В. И. Петропавловского для проектирования и строительства крыши.
Не довольствуясь строительством монастырского архитектурного комплекса, неутомимый о. Илиодор еще в 1908 г. обратился к городской думе с прошением о передаче монастырю прилегающей к нему площади — пустыря в 3120 кв. сажен. «На этой площади монастырем будет разведен парк, построено мужское и женское образцовое училище, богадельня, странноприимный дом и низшая духовная школа».
Кроме того, иеромонах просил городскую управу увеличить монастырский двор с западной стороны (для расширения храма) и с восточной (для удобства крестных ходов вокруг храма). Вместо этого управа прислала техника для обмера занятой подворьем земли. Он выяснил, что монастырский забор вышел за границу участка, отведенного городской думой под монастырь, вследствие чего монахи прирезали себе целых 16,93 кв. саж. (77 кв. м.), при том, что всего для подворья было выделено 1040 кв. сажен. Ни ничтожность прирезки, ни тот факт, что этот забор появился за два года до приезда о. Илиодора, не смущали его недругов, которые поспешили обвинить иеромонаха в самовольном захвате, как будто речь шла о целых улицах и площадях. К примеру, губернатор писал П. А. Столыпину 14.IX.1908: «Для полной характеристики о. Илиодора считаю необходимым отметить его упорное нежелание подчиняться всяким законным распоряжениям. Так, он захватил в Царицыне участок городской земли в то время, когда там городское управление и полиция принимали