Словом, духовная прелесть широко раскинула свои сети на илиодоровском подворье. Великолепно устроенной общине грозило вырождение в секту. Но указанные пороки развивались исподволь, и о. Илиодор имел достаточно времени для исправления.
Приезд еп. Гермогена со святынями
По-видимому, именно при майской встрече в Петербурге преосв. Гермоген и о. Илиодор условились провести в Царицыне большое церковное торжество — передать растущему подворью несколько святынь. Дальнейшие переговоры велись, по-видимому, через брата о. Илиодора Максимилиана Труфанова, учившегося на первом курсе Санкт-Петербургской духовной академии.
В письме 11.VI о. Илиодор набросал протокол, отразивший его прирожденную изобретательность и почаевский опыт. Прибывающего пароходом преосвященного предлагалось встречать крестными ходами от всех храмов. Процессия же от подворья должна была погрузиться на паромы и плыть три версты навстречу владыке. Затем все переместились бы на подворье, где после приветственной речи о. Илиодора — а как же! — совершилось бы богослужение. Впрочем, на своем плане он не настаивал.
Приезд преосвященного должен был стать большим событием для города. Как сообщал о. Илиодор, «весь Царицын пришел в движение». В монастыре заготовили флажки, венки и зелень.
Однако преосв. Гермоген медлил — сначала задержался в Сарове, затем в Саратове. Тогда о. Илиодор поехал к владыке сам, чтобы просить о приезде и заодно доложить о делах «Братского союза». Иеромонах вернулся вечером 27.VI, а на следующее утро прибыл преосв. Гермоген.
Как и предполагалось, преосвященного встретил крестный ход во главе с о. Илиодором. Владыка привез иконы Казанской Божией Матери, преподобного Серафима Саровского и великомученика Пантелеймона с частицами свв. мощей. От пристани до монастырского подворья шествие ограждала цепь «знаменщиков» с флажками в руках. Это был «поистине великий православный Крестный ход».
В монастырском дворе о. Илиодор произнес речь, а ответную — еп. Гермоген, сочувственно отозвавшись о настоятеле, который, «не жалея духовных и физических сил, радеет с малых лет о вере православной». Затем преосвященный совершил молебен.
Еп. Гермоген оставался в Царицыне до 3.VII, занимаясь, в числе прочего, делами местного отдела «Братского союза».
Иеродиакон Феофан и холера
Летом в Царицыне произошла вспышка холеры. С благословения преосвященного о. Илиодор устроил трехчасовое ночное бдение (20.VII) с крестным ходом по городским храмам. Собралось 3 тыс. чел. У каждого храма шествие останавливалось и совершался молебен об избавлении от напасти.
После этой ночи о. Илиодор от переутомления слег с бронхитом.
Тут на первый план выдвинулся иеродиакон Феофан, которого о. Илиодор опрометчиво притащил с Волыни. Здесь, в Царицыне, стало очевидно, почему этому иеродиакону пришлось бежать из Житомира куда глаза глядят. О. Феофан пьянствовал и подбивал братию на бунт против своего благодетеля. Очередной запой пришелся на июньскую отлучку о. Илиодора, и тот по возвращении прогнал недостойного насельника вон. Вдоволь пошатавшись по городу, иеродиакон вернулся к о. Илиодору, упал ему в ноги и попросился назад в монастырь. Настоятель снова пожалел несчастного и принял его с условием исправиться, вопреки здравому совету преосв. Гермогена.
Однако о. Феофан не сдержал слова. «…он опять запьянствовал, я не знал, что с ним делать, — рассказывал о. Илиодор. — Сам Господь выручил меня. Иеродиакон пропадал всю ночь, упал на улице в пьяном виде и заявил полиции, что у него холера». Это было 27.VII в разгар холерной эпидемии в Царицыне. В полицейской части о. Феофан изложил следующую легенду: он, дескать, болеет уже несколько дней, но деспот-настоятель отказывается позвать к нему врача, так что пришлось сбежать с подворья. После этого иеродиакон, по-видимому, вернулся назад.
Вслед за ним на подворье явились околоточный надзиратель Подгорнов и санитары.
— Помощник полицмейстера прислал меня взять холерного иеродиакона!
— Холерного иеродиакона у меня нет, а есть запойный, — возразил о. Илиодор. — Ради Бога, возьмите его. Избавьте меня от него.
Околоточный рассмеялся, но задачу свою выполнил: мнимого больного отправил в холерный барак, а келью распорядился продезинфицировать.
Примчавшийся «на место печального происшествия» настоятель застал там неприятную картину: санитары заливали раствором новенькую братскую келью. Ужаснувшись, о. Илиодор прогнал незваных гостей вон, а околоточного пригласил вновь к себе, где потребовал составить протокол на… Бочарова!
Подгорнов отказался составлять протокол на собственное начальство, а в защиту действий полиции сослался на заявление самого о. Феофана о своей болезни. О. Илиодор «посмеялся над тем, что холерные могут ходить по городу и сами являться в полицию и заявлять, что у них холера», и обещал пожаловаться губернатору.
Протрезвев в холерном бараке, о. Феофан, между прочим, сообщил, будто о. Илиодор тоже болен холерой. «По всей вероятности, на основании сведений, данных о. иеродиаконом, полиция приходила ко мне на подворье и несколько раз справлялась, не холерой ли я болен. А добрые люди доносили мне, что полиция хочет взять меня в холерный барак и там прикончить меня серьезно, все время караулили…». Едва ли эти донесения соответствовали действительности. Скорее всего, слухи о холере о. Илиодора и его братии раздувались с расчетом выставить его мракобесом, отрицающим медицину. Позже столичная печать сообщала о якобы назначенном расследовании духовной власти по поводу холерных заболеваний на царицынском архиерейском подворье.
Заметка о женщинах в «Царицынской жизни»
Но вскоре о холерной версии все забыли, потому что ей на смену пришла гораздо более яркая.
Дело в том, что месяцем ранее на подворье поселилась экономка — некая Васса Родионовна. Не ограничиваясь своей непосредственной задачей, эта «простая, благопослушная богомолица» стала раздавать приказания, что, конечно, никому не понравилось. К тому же о. Илиодор опрометчиво поселил ее в комнате, смежной с его кельей.
Среди братии нашлись лица, не постеснявшиеся оговорить настоятеля. Это были все тот же иеродиакон Феофан и послушник Игнатий Дергунов. Оба они заявили полицмейстеру, что в монастыре ночуют женщины. Иеродиакон, кроме того, повторил эту клевету в редакции «Царицынской жизни», куда явился после выписки из холерного барака.
Нетрудно представить радость «стервятников», заполучивших в свои когти такой козырь. 8.VIII не в городской хронике, как обычно, а на второй полосе, на видном месте газета поместила короткую заметку под крупным заголовком «Тайны иеромонаха Илиодора», начинавшуюся так:
«Уже несколько раз доносились до нас слухи, что в помещении иеромонаха Илиодора в архиерейском подворье часто гостят и заночевывают молодые женщины. До сих пор мы осторожно относились к этим слухам и старались их проверить.
Теперь нам сообщили из достоверного источника, что о странных ночных посещениях иеромонаха женщинами известно очень многим лицам, которые специально за этим следили».
Легенда о холере, скрытой под маской бронхита, тоже была изложена в этой статье, но поблекла на фоне скандального начала заметки.
О. Илиодор был глубоко потрясен. Газета оскорбила его столь же сильно, сколько несправедливо. «Меня опозорили на весь город и на всю Россию». Паства смутилась. Человек десять из числа духовных чад о. Илиодора отказались ходить к нему на исповедь.
Столкновение с полицией 10.VIII.1908
Ближайшую же воскресную беседу с паствой — 10.VIII — о. Илиодор посвятил злополучной статье. Заранее пронесся слух, что предстоит «особенное» собеседование.
Богомольцы и любопытные стали стекаться на подворье с 3-х часов пополудни и продолжали подходить, поэтому об их численности сведения противоречивы — от 2 тыс. до 10 тыс. «…к началу вечерни буквально негде было упасть яблоку».
Не вполне оправившийся от бронхита, «больной, истерзанный всей своей душой, едва держащийся на ногах … от полного истощения сил» проповедник, от которого после недавних событий «осталась одна тень», сделал попытку реабилитировать себя в глазах паствы.
Отслужив молебен о прекращении холеры, перед отпустом о. Илиодор произнес длинную речь. Это редкий случай, когда его проповедь известна не только по газетным и полицейским сообщениям, но и по его собственному изложению.
Начал он спокойно. Показав на примере апостола Павла и о. Иоанна Кронштадтского, что на святых всегда клевещут, он отметил, что и сам, продолжая их дело, подвергается той же участи. Затем изложил историю появления злополучной заметки, особое внимание уделив личности иеродиакона Феофана. Наконец вынул из кармана рясы номер «Царицынской жизни» и полностью прочел саму заметку.
«Итак, православные люди, — с волнением продолжал о. Илиодор. — Пред вами, на священном амвоне, в священническом облачении, стоит поучает вас развратник, блудодей, самый безнравственный человек, вор, мошенник, обманщик, лиходей ваш. Нет ли среди вас хотя одного лица из тех многих, которые специально следили за тем, как ко мне ходили молодые женщины и у меня заночевывали. Нет ли здесь оскорбленных мною в своих самых лучших семейных чувствах мужей? Нет ли здесь среди вас обиженных и соблазненных мною ваших жен, матерей, дочерей, сестер и родственниц. Если есть, так выходи же сюда на амвон, становитесь со мной рядом, изобличайте меня в блуде и разврате, свидетельствуйте против меня и, если найдете меня виновным во всем этом, то сейчас же снимите с меня священные одежды, выведите за ограду святой этой обители и разорвите меня на части, побейте меня каменьями, убейте меня, найдите мне тысячу смертей. Я их всех достоин, если, будучи развратником и блудником, был вашим наставником и учителем!».
В это время, по свидетельству репортера, «нервность и возбужденность иеромонаха Илиодора отразилась на слушателях; в толпе послышались всхлипывания и истеричные взвизгивания».