Судя по показаниям стражников, подговор свидетелей имел место не только на подворье. Как уже говорилось, казаки в один голос заявили, что толпа сама себя передавила. Кроме того, Евдокимов уверял, будто о. Илиодор ходил среди разбегающихся богомольцев и приговаривал: «Не расходись, братцы, потопчем врага, стой, настойчиво требуй свое», словно иеромонах был бесплотным духом, неуязвимым для нагаек и копыт.
Изучив собранные данные, Сартори пришел к выводу (рапорт 8.IX), что, вопреки изложенной в телеграмме версии, толпа не подвергалась избиению. Однако о тактике Бочарова доложил откровенно: «В заключение позволяю себе высказать, что хотя действия царицынского полицмейстера с формальной стороны являются правильными, хотя последствия рассеивания толпы совершенно ничтожны, но этого инцидента могло бы и не быть, если бы царицынский полицмейстер проявил более такта и спокойствия. Видя перед собой толпу наэлектризованную…» (текст обрывается).
С этим любопытным рапортом произошло нечто странное. Из его рукописного оригинала исчезла последняя страница, в которой, судя по приведенному выше контексту, выражалось порицание Бочарову. В печатной версии весь абзац от слов «В заключение позволяю себе» отсутствует, заменяясь следующим выводом: «Из изложенного, по моему мнению, видно: 1) что жалоба на незаконные действия полицмейстера Бочарова не подтвердилась; 2) что действия Бочарова с формальной стороны являются правильными; 3) что последствия рассеивания толпы оказались совершенно ничтожными, в виде нескольких человек, получивших ушибы от толпы же; 4) что единственно, может быть, в чем можно упрекнуть Бочарова — это некоторая некорректность и недостаточное спокойствие, проявленные им при переговорах с возбужденной иеромонахом Илиодором толпой, которая при том же считала свое собрание как бы молитвенным, а не незаконным сборищем».
Таким образом, окончательный вариант рапорта оказался благоприятным для Бочарова. На основании выводов Сартори губернское правление одобрило действия полицмейстера, за исключением ругательств в адрес толпы, повлекших за собой замечание в административном порядке.
Задача губернского тюремного инспектора заключалась не в расследовании действий о. Илиодора, а в проверке жалобы. Тем не менее, в письме министру гр. Татищев не постеснялся сослаться на этот рапорт в доказательство вины священника: «Дознание мне в настоящее время представлено, вполне подтверждает правильность действий полиции и совершенную неосновательность жалобы. Подтвердилось при этом, что иеромонах Илиодор подстрекал толпу к насилиям, а когда толпа разбежалась — нанес оскорбления полицмейстеру Бочарову и другим чинам полиции, ругая их разбойниками, грабителями и собаками». Совершенно непонятно, когда же «подтвердилось» подстрекательство. И совершенно понятно, почему после таких поступков Бочарова эмоциональный о. Илиодор не сдерживал своих чувств.
События 10.VIII расследовались и в ходе осенней командировки в Саратовскую губернию сенаторов А. А. Макарова и А. П. Роговича, изучавших вообще недоразумения между гр. Татищевым и преосв. Гермогеном. Скрупулезно сравнив данные всех трех расследований инцидента — духовного и обоих светских, — Рогович пришел к выводу, что «находить в котором-либо из них признаки тенденциозности нет оснований».
Сенаторы признали необходимым возбудить против Бочарова уголовное преследование за то, что он «к толпе богомольцев отнесся как к мятежному скопищу и без достаточных оснований применил силу». С другой стороны, Рогович предлагал отозвать из Царицына о. Илиодора «как обнаружившего недостаточность выдержки и спокойствия, необходимых для занятия самостоятельной должности».
Несомненно, в тот памятный вечер оба главных действующих лица проявили себя не с лучшей стороны — и легкомысленный о. Илиодор, и самодур Бочаров. Но главная ответственность лежала на Бочарове, мобилизовавшем казаков из-за пустякового повода. Пусть поначалу полицмейстеру доложили, что на подворье бунт. Но на месте он не мог не убедиться, что все спокойно. Достаточно было просто выслушать людей и сказать им ни к чему не обязывающие слова «я приму меры», чтобы толпа разошлась. Однако Бочаров предпочел применить силу. Едва ли потому, что испугался, когда его кто-то стал хватать за рукава. Очевидно, вышла наружу вся злоба против строптивого монаха, накопившаяся у полицмейстера за последние месяцы. «…представитель власти в данном случае руководился не законностью, а просто злобой и местью язычника», — писал о. Илиодор.
Любопытно, что «Почаевские известия» описали эти события как покушение на настоятеля подворья.
«Очевидцы уверяют, что целью нападения был о. Илиодор. Именно его хотели смять и запороть. Но народ спас его от дикой „освободительной“ расправы. О. Илиодора со двора успели спрятать.
Сорвалось у негодяев».
Покушения, возможно, и не было задумано, но явное несоответствие между настроением толпы и методами Бочарова бросается в глаза.
В глазах о. Илиодора и его сторонников события 10.VIII.1908 навсегда запомнились как избиение нагайками и копытами мирной толпы, собравшейся на молитву. Для противной же стороны произошедшее стало новым доказательством бунтарских задатков о. Илиодора. Заметка «Царицынской жизни» об этом инциденте называлась: «Репетиция погрома», а вице-губернатор Боярский писал, что в тот день иеромонах «толкал толпу на беспорядки и насилия, предотвращенные тактичными мерами полиции без употребления силы». Умри, Денис, лучше не напишешь!
Несостоявшийся перевод в Минск (август — апрель 1908)
Осенью 1908 г. конфликт царицынских полицмейстера К. Н. Бочарова и иеромонаха Илиодора (Труфанова) перешел на более высокий уровень, влившись в конфликт между саратовским епископом Гермогеном (Долгановым) и губернатором гр. С. С. Татищевым. Эта печальная история уже неоднократно привлекала внимание историков, но все-таки необходимо вспомнить ее снова, для полноты воспроизведения тех плачевных обстоятельств, в которых оказался о. Илиодор. К тому же будет нелишним дополнить известную картину несколькими черновиками Извольского и гр. Татищева, упускавшимися ранее из виду.
Личность гр. Татищева
Этот «очень красивый, лет сорока, не более, высокий, очень хорошо сложенный шатен с редковатыми волосами и небольшой бородой и усами на тонком породистом лице» граф был протеже П. А. Столыпина и его непосредственным преемником на посту саратовского губернатора. Прощаясь с саратовцами, Петр Аркадьевич заявил, что пришлет им вместо себя «самого лучшего, какой только будет находиться в его распоряжении». И перевел к ним из Вильны Татищева, находя его и тогда, и после «лучшим из губернаторов».
Гр. Татищеву тогда было всего 34 года, так что его карьера обещала оказаться не менее головокружительной, чем столыпинская. А началась она с совместной службы с будущим Николаем II «в Семеновском или Преображенском полку». Современники не жалеют красок, описывая личные и служебные достоинства гр. Татищева.
«При первом же впечатлении, которое так потом и не изменилось, у меня создалось убеждение, что губернатор — прямой, искренний, несколько сдержанный человек», — вспоминал А. П. Мартынов, подкрепляя далее свои слова рядом примеров.
По отзыву Стремоухова, его предшественник «отличался высокою безукоризненностью».
«…графа Татищева, — писал А. П. Рогович, — я имею честь знать лично более десяти лет по службе его в Юго-Западном и Северо-Западном крае как человека стойких и честных монархических убеждений и полагаю, что его служебная и личная репутация столь заслуженно и твердо установлена, что, стоя выше всяких подозрений, он не нуждается в хвалебных аттестациях».
И. Я. Славин отмечал, что преемник Столыпина «блестяще выдержал сравнение со своим ближайшим и выдающимся во многих отношениях предшественником. … Суммируя все качества и свойства графа Татищева как администратора и человека и учитывая его выдающиеся дарования, можно было безошибочно предсказать ему блестящую карьеру большого государственного деятеля».
Истоки конфликта гр. Татищева и еп. Гермогена
Преосв. Гермоген, хорошо ладивший с прежним губернатором, встретил его преемника со всей сердечностью. «…с своей стороны, я всегда питал к Сергею Сергеевичу самые простые и искренне задушевные дружеские чувства», — говорил владыка. Но в ответ неожиданно натолкнулся на неприязнь.
«К удивлению, такое мое всегда доброжелательное и — скажу прямо — сердечное отношение к графу встречало с его стороны недружелюбное и даже какое-то высокомерно-пренебрежительное отношение ко мне, — писал еп. Гермоген. — Не знаю — в силу ли преувеличенного мнения его о своем графском достоинстве или вследствие идейного расхождения со мной или просто по причине личной антипатии ко мне, граф Татищев при встречах со мной — будь то в собраниях или на каких-нибудь торжествах, устраивавшихся в городе Саратове, как-то преднамеренно подчеркивал таковое свое отношение ко мне … своими жестами и телодвижениями (отворачиванием от меня, закидыванием одной ноги на другую и проч.)». Эти мелочи вскоре переросли в серьезные разногласия.
Почему же такой достойный человек, как гр. Татищев, невзлюбил ревностного святителя? Кажется, граф по молодости лет просто не понял сложную чувствительную натуру, с которой столкнулся. Впрочем, в ту же ошибку через несколько лет впал и преемник гр. Татищева П. П. Стремоухов.
Сам владыка подозревал, что в этом отношении на губернатора оказывает давление вице-губернатор П. М. Боярский — «вдохновитель и подстрекатель Татищева» в «борьбе» с архиереем. «Оба люди очень молодые и крайне задорные, даже, прямо сказать, озорные, — отмечал преосвященный. — … Вероятно, озорные молодые люди стремятся такими отношениями к епископу особо не в пример прочим поднять свой полицейский престиж, но этим они только деморализуют население и еще более роняют свою власть в глазах народа».
Итак, с одной стороны «молодой человек, исправляющий обязанности губернатора», с другой — архиерей с прекрасным, но сложным характером. Именно этому дуумвирату предстояло разбирать дело о печальном происшествии на царицынском монастырском подворье 10 августа 1908