г., когда толпа сначала под влиянием проповеди о. Илиодора избила нескольких человек, а затем сама была рассеяна казачьим отрядом по приказу полицмейстера.
Губернатор в Царицыне (21.VIII)
21. VIII, то есть через одиннадцать дней после происшествия, губернатор прибыл в Царицын. Официально — для распоряжений по поводу холерной эпидемии. На вопрос газетного сотрудника, не вызван ли приезд делом о. Илиодора, гр. Татищев ответил отрицательно: невелика, дескать, сошка. Так или иначе, вопрос о несчастном иеромонахе не мог не всплыть. Гр. Татищев лично отдал полицмейстеру некие распоряжения на этот счет. Очевидным их следствием стало усиление слежки за иеромонахом: с конца августа буквально на каждую речь о. Илиодора Бочаров присылал губернатору протокол, составленный одним из приставов.
Пользуясь случаем, предводитель дворянства полк. М. Ф. Мельников высказал губернатору общую просьбу удалить о. Илиодора. Вероятно, следствием этого диалога и стало газетное сообщение, что губернатор объявил о предстоящем переводе строптивого иеромонаха из Царицына.
Соглашение (23.VIII)
После царицынской поездки гр. Татищев заехал в Саратов и поспешил в Петербург. Газеты писали, что губернатор срочно вызван по делу о. Илиодора. «Вопрос Илиодоре разрешится Министерством», — телеграфировал гр. Татищев Бочарову перед отъездом.
Здесь же в Саратове гр. Татищев встретился (23.VIII.1908) с преосв. Гермогеном, которого «в весьма категорической форме» попросил отозвать, наконец, иеромонаха из Царицына. В свою очередь, владыка, понимая, что дело 10 августа губернатору доложено крайне тенденциозно, предложил дождаться результатов расследования духовной комиссии во главе с викарным еп. Палладием, изучить ее доклад и уж затем решать. Если и после доклада гр. Татищев не передумает, то о. Илиодор будет отозван.
Собеседник согласился, и было решено покончить все дело на губернском уровне, не вовлекая высшую власть.
Впоследствии преосвященный утверждал, что губернатор даже просил его обождать с докладом обер-прокурору по этому делу, но гр. Татищев опровергал эти сведения.
Губернатор в Петербурге (25.VIII)
Своего слова гр. Татищев не сдержал. Приехав в Петербург 25.VIII, он в тот же день посетил председателя Совета министров и доложил илиодоровское дело в самых мрачных красках, по бочаровским рапортам. Затем, памятуя об уговоре с преосвященным, гр. Татищев присовокупил, что покончит этот вопрос на месте без вмешательства высшей власти. Однако Столыпин настоял, чтобы губернатор повторил свой доклад обер-прокурору П. П. Извольскому. Гр. Татищев повиновался и в кабинете обер-прокурора уже прямо потребовал либо удалить о. Илиодора из Саратовской губернии, либо хотя бы перевести его в Саратов под архипастырский надзор.
Несомненно, Столыпин лишь хотел добиться беспристрастного освещения дела перед обер-прокурором, предоставив последнему «выслушать изложение обстоятельств дела и от представителя администрации». Но беда в том, что вторая сторона еще ничего не докладывала. Правда, секретарь Саратовской духовной консистории отправил предварительный рапорт о печальном событии на подворье еще 14.VIII, но еп. Гермоген медлил, ожидая итогов расследования и возвращения губернатора. В итоге Извольский усвоил илиодоровское дело со слов гр. Татищева, то есть в тенденциозном изложении Бочарова, а преосвященный оказался в неприятной роли лица, покрывающего преступления своего протеже перед начальством!
«Создалось, таким образом, неловкое мое положение, истинным виновником которого является граф С. С. Татищев и его поступок по отношению ко мне, квалифицировать который, мне кажется, не представляется никакого затруднения», — с горечью писал владыка.
Выслушав доклад губернатора, Извольский передал (31.VIII) его требование преосв. Гермогену.
Слухи о переводе о. Илиодора
Всем было ясно, что положение о. Илиодора крайне шатко. Гадали только о том, куда именно его переведут, но при этом упорно смотрели в северном направлении.
В августе газеты писали, что иеромонах переводится миссионером в Петербургскую епархию. Правда, в ней, в отличие от Саратовской, не существовало такой должности, но полагали, что ее создадут специально под его персону.
В сентябре говорили уже об «одном из отдаленнейших монастырей» или даже конкретно о Соловецкой обители.
В октябре, наоборот, утверждали, что о. Илиодор переводится архимандритом в один из столичных монастырей или что уже назначен архимандритом в петербургское Ново-Афонское подворье на Забалканском проспекте.
В конце концов фельетонист «Царицынской жизни» решил соригинальничать и пошутил, будто «знаменитый проповедник и ревнитель православия о. Илиодор назначается на вновь открытое место епископа Царицынского, второго викария Саратовской епархии». Собственно говоря, если бы не недоразумения с властями, путь о. Илиодора был бы именно таким.
Сам иеромонах в те дни относился к своему возможному переводу спокойно: «Мне все равно хоть в Соловки, хоть за Соловки: богомольцы всюду собираются к монастырям, и для меня везде найдутся слушатели».
Возвращение о. Илиодора в Царицын (15.VIII)
О. Илиодор вернулся из Саратова на праздник Успения (15.VIII), к вечеру. Паства встретила священника на пароходной пристани с иконами и хлебом-солью.
«— Отец наш!.. — кричат „братчики“.
— Родименький!.. — подхватывают бабы и почему-то всхлипывают».
Вероятно, все они собрались на пристани не потому, что соскучились по своему пастырю. После воскресных событий богомольцы всерьез опасались за его жизнь и потому начали «ходить толпами, чтобы оберегать отца Илиодора».
Тут же на пристани, лестнице и набережном сквере собралась толпа любопытных, так что сломались перила мостков. Всех встречавших, по данным полицмейстера, оказалось до тысячи человек.
Сойдя с парохода, о. Илиодор приложился к святыням, молча благословил иконой народ и во главе импровизированного крестного хода направился к соборной площади, а оттуда по Успенской улице к монастырю. По пути зеваки отстали, осталось две-три сотни человек.
Шествие достигло подворья как раз к молебну. Служил о. И. Кречетович, присланный еп. Гермогеном для предварительного расследования. Скрывшись ненадолго в келье, о. Илиодор вернулся к концу службы и обратился к народу. Признавшись, что от усталости не может говорить, он все-таки передал радостную новость: «Вы думаете, что враги наши победили нас и закрыли нам уста? Нет, они нас не победили!».
После проповеди духовно-нравственного содержания о. Илиодор объявил о приезде следственной комиссии, предложил очевидцам воскресных событий заявить благочинному и, наконец, благословив народ, произнес загадочные слова: «Идите и пойте… Смотрите, как бы вас казаки не побили… Впрочем, мы теперь железные, и лошадиные копыта нас не возьмут…».
Речь 17.VIII
В следующих своих выступлениях о. Илиодор вернулся к этим темам, но говорил уже без обиняков.
Воскресным вечером (17.VIII) народ, как ни в чем не бывало, собрался в монастырь на обычную беседу. Всего было до 5 тыс. человек, «с глубоким вниманием» выслушавших новую речь о. Илиодора. Между прочим, он опроверг слухи о своем переводе в Сибирь или Петербургскую епархию: «не верьте им, братие и сестры: как я здесь был, так и останусь, чтобы продолжать насаждать православие».
Крестный ход 30.VIII
30. VIII, по случаю памяти перенесения мощей блгв. кн. Александра Невского, из всех городских храмов были совершены крестные ходы к строящемуся собору в честь этого святого угодника. После молебна о. Илиодор произнес проповедь, в которой противопоставил Александра Невского, отказавшегося поклоняться идолам, современной интеллигенции, которая «совершенно отринулась от православной веры и покланяется идолу в лице графа Толстого». Затем пригласил слушателей на свою очередную воскресную беседу, где будут петь писателю анафему, причем снова вспомнил о натиске казаков: «вы не бойтесь полиции, если она по своей старой привычке хлещет казацкими плетьми и топчет конскими копытами, то ведь это она последнее время боролась с революционерами, то этих-то нужно было бить, потому что они возмущали Россию, но нас-то не за что, мы только Богу молимся».
По-видимому, все эти заявления означали, что в Саратове о. Илиодору удалось доложить преосвященному свой взгляд на события 10 августа и что симпатии владыки оказались на стороне илиодоровцев, а не полиции. Покровительство архиерея казалось священнику достаточной гарантией против репрессий как в свой адрес, так и в адрес прихожан. Потому-то гр. Татищев позже писал, что о. Илиодор вернулся из Саратова «в приподнятом настроении», хотя судя по усталости и уклончивым словам скорее складывается обратное впечатление.
Любопытно, что в эти дни, когда память о недавнем происшествии была свежа, у о. Илиодора всякое молитвенное собрание на подворье ассоциировалось с плетьми и копытами и вызывало страх нового побоища.
Протесты духовенства против чествования Толстого
Почему о. Илиодор решил включить в очередную беседу пение анафемы гр. Л. Н. Толстому? В те дни вся русская интеллигенция с размахом отмечала 80-летний юбилей писателя (28.VIII). Но последний, как известно, за ряд кощунственных сочинений был отлучен от господствующей церкви, поэтому духовенство как могло протестовало против чествования.
Одним из самых ярых противников гр. Толстого оказался преосв. Гермоген. Еще 20.VII.1908 он призвал паству молиться, чтобы Господь предотвратил это чествование. А 24.VIII в подконтрольном владыке «Братском листке» появилось «Архипастырское обращение к духовенству и православному народу (По поводу нравственно-беззаконной затеи некоторой части общества приветствовать, чествовать, даже торжествовать юбилейный день анафематствованного безбожника и анархиста-революционера Льва Толстого)». Автор просил паству отговорить желающих чествовать «Льва — разбойника», чтобы не вводить народ в соблазн. Самая сильная часть обращения имела своим адресатом самого «прелюбодея слова»: