«О, окаянный и презреннейший российский Иуда, удавивший в своем духе все святое, нравственно чистое и нравственно благородное, повесивший самого себя, как лютый самоубийца, на сухой ветке собственного возгордевшегося ума и развращенного таланта, нравственно сгнивший теперь до мозга костей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества!!».
Далее трижды изрекалась анафема «подлому разбесившемуся прелестнику», «подлому развратителю и убийце» молодежи, «отступнику, проклятому хулителю Бога и, подобно иудеям, сущему богоубийце», использующему свой талант на соблазн читателям. Да, всё это — о Толстом.
«Проклят ты вечным проклятием апостольским и Церкви апостольской, как достойный не одной, а сотни тысяч смертей, замененных теперь отлучением тебя от жизни вечной и преданием тебя властью Церкви апостольской на вечную казнь и вечную смерть!..».
Интеллигенцию это воззвание повергло в шок. «Хан Золотой Орды, наверное, покраснел бы, как институтка, если бы он услышал, какие словеса загибает почтенный владыка в своих проповедях», — писала «Речь». Впрочем, правая печать не осталась в долгу и обозвала автора статьи «еврейским клоуном».
Пару раз послание владыки с явным неодобрением цитировалось даже с кафедры Государственной думы. В первый раз послание прочел саратовский депутат А. М. Масленников, имевший личные счеты с еп. Гермогеном, исключившим его из уездного училищного отделения, во второй — непрошеный ходатай за свободу церкви В. А. Караулов.
В своем протесте преосв. Гермоген был не одинок. Например, еп. Митрофан Гомельский еще раньше опубликовал собственное воззвание по случаю чествования «наглого и безумного старика» Толстого. Анафематствуя писателя, саратовский архиерей лишь выразил общее мнение консервативного духовенства.
Разумеется, духовенство Саратовской епархии, повинуясь призыву преосвященного, тоже стало выражать протесты. На этом поприще больше всех прославился прот. Иосиф Кречетович, который, по словам того же «еврейского клоуна», имел негласное прозвище «блажен муж». В качестве представителя от духовного ведомства он заседал в Саратовской городской думе, а она постановила отметить юбилей гр. Толстого отменой занятий в городских начальных школах и устройством для учеников чтения о юбиляре. На то заседание прот. Кречетович, по-видимому, не попал, но на его счастье вопрос снова оказался на повестке (20.VIII), поскольку крамольное постановление по чисто формальным основаниям было отменено Саратовским губернским по земским и городским делам присутствием.
Пока гласные спорили, как спасти это постановление, о. Кречетович вдруг заявил: «я нахожу, что такие постановления могут сделать только люди неверующие». Несмотря на поднявшийся шум, он попытался доказать, что решение думы было отменено законно, но не совсем понял юридическую сторону вопроса, на чем тут же оказался пойманным гр. А. А. Уваровым.
Тот, по совместительству член Государственной думы, предложил свой рецепт спасения постановления — в частности, перенести празднование юбилея с 28 на 29-е число, т. е. на праздник. «И тогда пускай попробует кто запретить… не запретит ни закон в Петербурге, ни архиерей в Саратове».
О. Кречетович возразил, что с неменьшим правом «можно просить, например, посадить графа в тюрьму за какие-нибудь его дела», и назвал рецепт гр. Уварова «неприличной и недостойной думы уловкой, т. к. в праздник все равно никаких занятий не бывает».
Гр. Уваров немедленно парировал: «В Саратове есть такие партии, которые хотели бы посадить меня в тюрьму; может быть оне даже и просили об этом, но мне на это начихать».
Наконец, дума спасла свое постановление и принялась обсуждать другие юбилейные мероприятия под аккомпанемент возражений о. Кречетовича. Когда был одобрен текст приветственной телеграммы Толстому от лица городской думы, о. Кречетович прямо назвал посылку такой телеграммы позором для думы.
Разгорелся скандал, закончившийся единогласным решением попросить епархиальное начальство заменить о. Кречетовича другим лицом.
Второй акт этой трагикомедии или, как выразился «Братский листок», «скоморошество 2-е» состоялось на следующем заседании (3.IX). Часть гласных не пожелала находиться в одном зале с «г. Кречетовичем» и демонстративно ушла. Затем городской голова сообщил «господину представителю духовного ведомства», что по его вине не может состояться заседание: «Вы мешаете нам работать». Тот переадресовал голову к преосвященному, после чего заседание было объявлено закрытым. «Да! — говорили гласные, — вот и выгнали Кречетовича! да он нас всех выгнал!?..».
Получив от городского головы письменную жалобу на о. Кречетовича, якобы оскорбившего думу, преосв. Гермоген ответил, что считает поступок священника «самоотверженным, истинным, добрым пастырским подвигом» и что таким пастырям нужно «благоговейно, почтительно покоряться». Заменить о. Кречетовича наотрез отказался. Если же дума настаивала на своем решении, то владыка предлагал ей действовать через суд.
Приветствуя этот «властный голос» «мужественного архипастыря», «Свет» писал: «Отповедь еп. Гермогена представляет яркое доказательство того, что не оскудела еще земля русская людьми сильного духа, богатырями мысли и дела. Святитель Филипп, патриарх Гермоген, келарь Авраамий, эти столпы православия и патриотизма, имеют надежных преемников».
В Царицыне саратовская история повторилась в уменьшенном масштабе. Когда местная городская дума постановила присвоить имя гр. Толстого двум школам и читальне, то возражал представитель духовенства прот. С. Каверзнев.
Итак, и о. Илиодор пополнил в эти юбилейные дни число противников гр. Толстого, решив на ближайшей воскресной беседе отпраздновать торжественное событие пением анафемы. Священник объявил об этом своей пастве в самый день 80-летия писателя (28.VIII) после всенощного бдения, заодно произведя репетицию.
Воскресным вечером (31.VIII) на подворье собралось до 2 тыс. чел… После обычного молебна о. Илиодор произнес речь о Толстом. Изложив его биографию и кощунственное учение, проповедник предложил по примеру «развращенной» интеллигенции тоже послать писателю венок, но «не золотой, не серебряный и не терновый, такие венки даются только мученикам»: «я ему сплету венок из трав — и из трав самых негодных, дурмана и репьев». Затем призвал «всех православных» пропеть анафему, что почти все присутствующие и сделали. «Когда этот богоотступник и и развратник сдохнет, — заметил о. Илиодор, — то скажу ему только: аминь».
Еп. Гермоген в Царицыне (6–8 или 9.IX)
Сентябрь для царицынской паствы ознаменовался прежде всего архипастырским посещением. Преосвященный приехал в Царицын 6.IX пароходом. Официальной целью приезда было освящение храма в честь прп. Сергия Радонежского, храма, выстроенного усердием купца А. А. Репникова. Но Бочаров утверждал, очевидно, со слов своего друга о. Льва Благовидова, что владыка едет «восстановлять репутацию Илиодора, реабилитировать его [в] населении». Кажется, иеромонах и сам так думал.
Репутация, действительно, оказалась так плоха, что о. Илиодор подвергся оскорблению прямо на пристани, где он сидел на скамье в ожидании приезда своего начальства. Подошел некий молодой конторщик и стал хохотать, указывая в толпу окружавших иеромонаха женщин: «Вот Васса Родионовна, я ее хорошо знаю!». Полицией был составлен протокол, и позже молодой человек попал под суд.
Но огорчение от незаслуженных насмешек сменилось радостью, когда прибывший владыка прежде всего прилюдно обнял о. Илиодора и поцеловал его. И сам священник, и его паства ощутили сочувствие и поддержку еп. Гермогена.
Воодушевленный теплым приветствием, о. Илиодор даже перебил первую речь владыки, обращенную к народу, и поспешил попросить защиты от гонений, претерпеваемых православными царицынцами. Но ответа не получил.
Молчание объяснилось двумя днями позже, в Скорбященской церкви, когда в своей проповеди преосвященный коснулся «возмутительного» и «крайне печального» эпизода 10 августа, отметив, что о виновных судить преждевременно. Не зная еще результатов духовного следствия, владыка воздерживался от оценок. Впрочем, он неодобрительно отозвался о действиях как толпы, избившей репортера и полицейского чина, так и властей, не защищающих церковнослужителей «от поругания», следствием чего и стало переполнение «чаши терпения» народного.
Тем не менее, Бочаров не постеснялся доложить губернатору, что еп. Гермоген «всеми силами старался реабилитировать Илиодора в глазах населения, неоднократно выразив Илиодору свое одобрение и поощрение».
Как раз наоборот — владыку, кажется, интересовали все, кроме о. Илиодора. В первую очередь — духовенство, которое, в отличие от своего активного собрата, уклоняется от проведения пастырских бесед. Именно об этом преосвященный сказал в той первой прерванной речи, сознаваясь, что приехал на сей раз с великой печалью.
Базу для таких бесед владыка видел в царицынской народной аудитории, которую еще весной власти закрыли якобы на ремонт после первых же выступлений о. Илиодора. Поэтому перед приездом добился ее открытия. После произведенного ремонта особая комиссия несколько раз осмотрела помещение и в конце концов 5.IX объявила его безопасным. Губернатор по телеграфу разрешил провести здесь собрание. Торжественное открытие состоялось 8.IX, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы.
После молебна преосвященный произнес две яркие, даже программные, речи, напомнив слушателям — духовенству и мирянам — об их обязанности защищать православную веру, а пастырям еще и о долге миссионерства. Возражая на заявление неких либеральных священников, что сейчас для пастыря проведение миссионерских бесед с прихожанами грозит уподоблению псам, лающим напрасно, владыка выразил опасение, как бы в противном случае не уподобиться «псам нелающим».
После речей преосвященного о. Илиодору оставалось лишь объявить о возобновлении ежевоскресных бесед в аудитории, от имени собравшихся поблагодарить владыку за его присутствие и предложить всем вместе пропеть народный гимн.