«Псов» газеты потом вырвали из контекста и склоняли на все лады. «Это слишком сильно сказано даже и для епископа Гермогена», — писала «Царицынская жизнь» Преосвященный письменно обратился к губернатору с просьбой оградить его от травли и наложить взыскания на газеты, что и было сделано.
Еп. Гермоген порицал, наряду с духовенством, и местные власти, которые «обязаны защищать православную веру и церковнослужителей от поругания, а не поощрять хулителей нашей православной церкви». Однако донести это мнение до царицынской администрации оказалось непросто. Вопреки этикету власти не явились встречать преосвященного. На пристани не было ни городского головы, ни полицмейстера. Бочаров прислал вместо себя своего помощника А. А. Неймана.
Удивляясь этому обстоятельству, преосвященный говорил своей пастве: «город Царицын не стал похож на русский город, а на какой-то американский. Приезжает русский архиерей и не видит властей городских, как будто бы город без головы, да, кажется, и без ног, это возмутительно».
Получив донесение об этой проповеди, Бочаров поспешил представить начальству врачебное свидетельство — дескать, гастрит обострился в аккурат к приезду владыки.
Таким образом, вопреки общим ожиданиям, преосвященный не пытался «реабилитировать» о. Илиодора. Больше интересовался общим фоном, на котором стало возможным печальное событие 10 августа, извращенной городской атмосферой.
«Когда приезжаешь в Царицын, — говорил владыка в монастыре 8.IX, — то становится как-то жутко, так как народ совершенно не похож на русский. Когда проезжаешь по городу, то всегда можно нарваться на неприятности, что и было со мной, не говоря уже об отце Илиодоре, о нем уже и говорить нечего, его забросали грязью».
Следует отметить тактичность владыки. Условившись с губернатором дождаться результатов духовного следствия, он не торопил события и не спешил с оценками, хотя в душе, очевидно, сочувствовал гонимому иеромонаху.
Татищев идет в атаку на еп. Гермогена (14.IX)
Гр. Татищев вернулся 9.IX, и на него разом навалилось всё: скандальные протесты духовенства против чествования гр. Толстого, различные распоряжения еп. Гермогена на этот счет, многообещающее возобновление бесед в царицынской аудитории, «псы нелающие» и, главное, публичные объятия преосвященного с о. Илиодором. Кажется, эти объятия стали последней каплей. После них губернатор полностью разочаровался во владыке, решив, что он перешел на сторону неприятеля. К этому выводу усиленно подталкивали и донесения Бочарова.
Поэтому гр. Татищев вторично нарушил свой договор с владыкой и, когда тот вернулся из Царицына (10.IX), не сделал никаких попыток получить доклад комиссии еп. Палладия и даже вовсе воздержался от дальнейших переговоров с епархиальным начальством.
После августовских скандалов между духовенством и сторонниками чествования Толстого о. Илиодор на общем фоне уже не слишком-то и выделялся. Неудивительно, что гр. Татищев стал рассматривать все духовенство своей губернии как одного многоголового врага. Корень же зла усмотрел в личности преосв. Гермогена.
14. IX губернатор написал Столыпину пространное письмо на 12 страницах, содержавшее в себе подробный список прегрешений о. Илиодора на саратовско-царицынской земле, начиная с ноября 1907 г. Материалом для этого документа послужили бочаровские рапорты, поэтому бедный иеромонах был изображен в виде политического агитатора, подстрекающего народ к бунту. Всякое лыко оказалось в строку, вплоть до захвата 16 квадратных саженей городской земли и неоказания пьянице иеродиакону медицинской помощи.
Затем следовал не менее подробный список вин преосвященного, включая злополучные объятия на царицынской пристани. Опираясь на этот список, губернатор обвинял владыку в двуличии. «Последний, выражая при свиданиях со мною неодобрение невоздержанности о. Илиодора и показывая готовность не только воздействовать на него, но и отозвать, вместо этого поощрял его, оказывал ему поддержку, без которой о. Илиодор, конечно, не решился бы на те вызывающие выступления, которые он позволял себе под покровительством владыки». Поэтому удалить строптивого иеромонаха из Царицына руками архиерея «нет никакой надежды». Это по силам только председателю Совета министров.
В черновом варианте письмо завершалось описанием противодействия чествованию гр. Толстого со стороны лично еп. Гермогена. Его проповеди, проповеди священников по его распоряжению, статьи в «Братском листке» губернатор именовал «сплошной руганью, чередовавшейся с проклятиями». Затем, впрочем, одумался и вычеркнул резкие слова.
Царицынская жизнь 17.IX
По-видимому, слухи о демарше губернатора дошли и до «Царицынской жизни». Через несколько дней она напечатала заметку на ту же тему, что и письмо гр. Татищева: преосв. Гермоген покровительствует бунтарю-иеромонаху.
Находя вследствие этого акции Бочарова резко упавшими, газета отмечала:
«Населению города [нрзб] все равно, кого ни иметь во главе местной администрации: Бочарова, Иванова или Петрова. Но удалением полицмейстера Бочарова резко будет подчеркнута „неприкосновенность“ иеромонаха Илиодора и, кто бы ни был назначен на место полицмейстера, самый факт удаления полицмейстера Бочарова будет знаменовать то, что действительным „хозяином“ города будет Илиодор».
Вероятно, посредством этой статьи газета желала подтолкнуть губернатора к более энергичной борьбе с духовенством.
Речь о. Илиодора 14.IX
Тем временем ничего не подозревавший о. Илиодор обживал отремонтированную аудиторию. В первое же воскресенье (14.IX) он вместе с благочинным прот. Каверзневым выступил в ней «при большом стечении народа». Благочинный говорил о пришедшемся на тот день празднике Крестовоздвижения, о. Илиодор — на свои обыкновенные темы: о преимуществе благочестивой Московской Руси перед современной ему Империей, о враждебности инородцев, инославных и интеллигенции, о крамоле и т. д.
«Объединимся в единый православный братский союз и спасем отечество.
Поможем растерявшемуся правительству. Освободим русский народ!..».
Закончил оратор излюбленным стихотворением с припевом «Русь идет», подхваченным толпой.
Картина общего единения была подпорчена обнаружением в задних рядах некоего человека, записывавшего речь о. Илиодора и потому походившего на корреспондента. Конспект был конфискован, его автор — допрошен. Оказалось, приезжий торговец забрел послушать знаменитого проповедника. Согласно «Царицынской жизни», илиодоровцы грозили несчастному расправой, а после собрания чуть не избили какого-то обывателя, дерзнувшего оспаривать их право на таковую. Газета намекала на вероятность повторения событий 10 августа.
Впрочем, и сам о. Илиодор признавал способность своей паствы на кулачную расправу. Через несколько дней, беседуя с корреспондентом «Саратовского листка», он предложил:
— Приезжайте к нам у Царицын на беседу; только улыбаться у нас нельзя.
— А что?
— Опасно.
Запрещение публичных выступлений (16.IX)
При открытии отремонтированной аудитории недремлющего Бочарова встревожило объявление о. Илиодора о возобновлении ежевоскресных бесед. Полицмейстер поспешил запросить губернатора, допускать ли эти собрания.
Гр. Татищев, полагая, что «главным или, вернее, единственным оратором на этих собраниях будет, несомненно, иеромонах Илиодор», подтвердил свой мартовский запрет на публичные выступления последнего. Дополнительно подсказал и статью закона, на которую следует опереться: п.7 отд. III правил 4 марта, т. е. угроза собрания общественной безопасности.
О своем решении губернатор предупредил (19.IX) еп. Гермогена, с нескрываемым раздражением предсказывая, что о. Илиодор не подчинится и не попытается обжаловать запрет, а будет апеллировать к толпе, что грозит ее новым столкновением с полицией.
Узнав о таковых запретах, духовенство стало совещаться, как же спасти проповедническую деятельность о. Илиодора. Был принят целый ряд мер унизительной опеки — ввести предварительную цензуру для проповедей, снаряжать какого-нибудь священника для наблюдения за речью; преосвященный, в свою очередь, предложил, чтобы о. Илиодор выступал в аудитории непременно дуэтом с кем-нибудь из собратьев, и те даже распределили между собой очередь бесед.
В Саратове 18.IX
Кроме того, владыка срочно вызвал о. Илиодора в Саратов для переговоров по поводу губернаторского запрета. Сопровождал своего пастыря некий «кузнец из истинно русских», вероятно, в качестве телохранителя.
Священник остановился в архиерейском доме, ставшем его обычной саратовской резиденцией: «Обыкновенно для меня там отводится чистая просторная комната; и кормят меня хорошо», «так хорошо кормят (смеется), что никогда оттуда бы не ушел».
Сюда-то и явился корреспондент «Саратовского листка»: «Я пошел к нему без всяких [нрзб] мыслей: просто хотелось посмотреть, каков он на взгляд…».
О. Илиодор прежде всего учинил гостю допрос — како веруеши? «Вы русский и православный?». «Истинно русский?». Определив физиономию корреспондента, стал гулять с ним по архиерейской зале, рассказывая о себе. Собеседник оказался наслышан и начитан о его подвигах, так что о. Илиодор даже спросил: «Я чай, думали вы махину встретить, страшилище саженное?».
На расспросы корреспондента об антисемитских взглядах, о проповедях непривычный к интервью о. Илиодор простодушно болтал, не отдавая себе отчета, как могут быть использованы его слова. Но вскоре был вызван в соседнюю гостиную, вероятно, преосвященным, а вернувшись быстро закончил разговор.
Антисемитские речи (20–21.IX)
Неизвестно, о чем договорились преосвященный и о. Илиодор, но на ближайшем воскресном собрании (21.IX) последний обошел губернаторский запрет самым остроумным путем. Надев епитрахиль, иеромонах отслужил молебен, после которого, не снимая епитрахили, с крестом в руках, произнес свою речь. Тем самым выступление о. Илиодора получило статус церковной проповеди и вышло из компетенции светских властей.