Полк. Семигановский, собственно, не был подконтролен губернатору, но на его просьбу откликнулся и выехал в Царицын, куда прибыл 4.X.
Как ранее Боярский, полковник застал город совершенно спокойным и уехал на следующий день.
Бочаров, так и не дождавшись беспорядков, 6.X вынужден был телеграфировать губернатору: «Епископ телеграммой духовенству ход отменил. Илиодор отмене [по-]видимому подчинился. Пока спокойно».
Вот как велики оказались глаза у губернаторского страха. Из-за простого крестного хода гр. Татищев всполошил и свое начальство, и своих подчиненных, и даже чужих подчиненных. А отлично задуманное о. Илиодором духовное празднество пришлось отменить.
Через несколько недель преосвященный Гермоген с горечью говорил о «постоянной подозрительности» властей, подозрительности, «которая в каждом крестном ходе готова видеть подготовление каких-то погромов».
В Саратове 8.X
Следуя распоряжению Извольского 3.X, преосв. Гермоген снова вызвал о. Илиодора в Саратов. Но не телеграфом. Из опасения перехвата телеграммы властями или по деликатности вопроса преосвященный передал свое распоряжение через ректора Саратовской семинарии прот. Г. И. Максимова, командированного в Царицын для дополнительного расследования илиодоровского дела.
Посланники духовной и светской власти — о. ректор и полк. Семигановский — прибыли в Царицын на одном пароходе. О. Максимов передал иеромонаху распоряжение владыки: прекратить выступления и под благовидным предлогом выехать в Саратов.
Тем самым воскресным вечером 5.X, когда должен был состояться крестный ход, о. Илиодор отслужил панихиду по умершим от холеры и благодарственный молебен за избавление от эпидемии. В конце молебна объявил пастве, что ввиду пошатнувшегося здоровья уезжает на временный отдых, и наказал продолжать строительство подворья:
«Вас, возлюбленные друзья мои, прошу в мое отсутствие не покидать стройки начатого здания, в чем да поможет вам Господь Бог. Ведь не я и не вы настолько достроили его, а достроил Сам Господь. Вспомните, когда начали строить, то у меня было только 8 руб., тогда как теперь израсходовано уже более 14 000 руб. Если я буду слышать в моем уединении, что вы радеете о начатом здании и будет постройка продолжаться, то это явится для меня необыкновенной радостью. Пожертвование можете приносить и передавать совету старшей братии подворья, который и будет всем заведовать. Аминь».
Но о. Илиодору не удалось обмануть этих простодушных людей, которые сразу почувствовали, что дело плохо. В уверенности, что он уезжает навсегда, богомольцы, числом 300–400 человек, тут же начали сбор денег для отправки телеграммы на Высочайшее имя.
Удовлетворенный Бочаров доложил губернатору, что «рассчитывает проводить Илиодора без осложнений». Действительно, осложнений не было. Только слезы паствы.
Уезжал о. Илиодор в 4 часа утра 7.X. Картина проводов хорошо видна даже по заметке во враждебной «Царицынской жизни»:
«Илиодора провожало около 50 женщин, большинство которых девицы-подростки и старухи; мужчин было лишь 3–4 человека.
— Отец наш! Родименький, — кричали в исступлении почитательницы иеромонаха.
— Скоро ль ты к нам приедешь? — с плачем спрашивали они уезжавшего.
Беспрестанно благословляя, иеромонах утешал паству, что скоро вернется».
Сообщая обер-прокурору утром 8.X о прибытии о. Илиодора в Саратов, еп. Гермоген прибавил: «Вызывается, приезжает уже третий раз течение одного месяца. Беспокойство крайне обидное, вредное для миссии, оскорбляющее православных».
Но этот вызов рисковал оказаться последним. «…рясофорный гайдамак города Царицына Илиодор покидает, наконец, свой пост», — ликовала «Речь».
Телеграмма 8 тысяч царицынцев 5.X
Собрав 50 рублей, прихожане о. Илиодора 5.X послали Императрице Александре Федоровне длиннейшую телеграмму. Несмотря на то, что в храме присутствовало лишь несколько сот человек, авторы телеграммы смело представились «уполномоченными от 8000 православных христиан города Царицына».
После затянутых сетований о распространении космополитизма и атеизма следовало изложение царицынских заслуг «юного пастыря», травли его газетами и опровержение полицейских донесений о якобы готовящемся бунте.
«Здесь царит полный мир и тишина, и кроме пения Божественных молитв от приходящих к о. Илиодору ничего не слышно.
Всеподданнейше просим Ваше Величество заступиться за нас и за гонимого о. Илиодора; благоволите просить Царя Батюшку:
1) приказать замолчать ехидным газетам в Царицыне, а полиции оставить от преследования о. Илиодора, так как к последнему собираются христиане только на молитвы и религиозно-патриотические поучения и 2) разрешить о. Илиодору свободно проповедовать учение Христово о любви и преданности Царю и Отечеству, и чтобы полиция и печать оставили его и нас в совершенном покое».
Кажется, только этот последний абзац и принадлежал простым прихожанам. Остальной текст, написанный более опытной рукой, составлен, вероятно, кем-то из более культурных последователей о. Илиодора.
В целом содержание телеграммы совершенно не согласуется с обстоятельствами ее отправки. Подумать только: услышав за вечерним богослужением об отъезде о. Илиодора, 300–400 человек в тот же вечер успевают составить и отправить послание в 500 слов, из которых ни одного не сказано о главном чаянии паствы — оставлении священника в Царицыне!
По-видимому, последователи о. Илиодора для экономии времени использовали какой-то старый черновик своей первой просьбы к Св. Синоду, той, где они сравнивали иеромонаха с Иоанном Златоустом. И прибавили кое-что о последних событиях, обрисовав роль Бочарова, который, «приводя в исполнение злую какую-то месть, все религиозно-патриотические беседы о. Илиодора умышленно искажает в преступное деяние и известил в этом смысле саратовского губернатора и министра г. Столыпина, вследствие чего вышло запрещение о. Илиодору учить и проповедовать истину народу. … В последнее время полиция сделала провокационный донос на о. Илиодора, что он якобы призывает народ к неповиновению властям и бунту. На основании этого власти встревожились и стали посылать в Царицын чиновников к предупреждению раздутого полицией бунта».
Предположение о такой истории создания царицынской телеграммы отчасти подтверждается заявлением В. Н. Рысина. Он утверждал, что подписал ее еще после событий 10 августа в келье заведующего хозяйственной частью подворья П. И. Чернова, причем в том первоначальном проекте не было речи о Бочарове.
Любопытно, что этот фрагмент отсутствует и в ряде газетных публикаций телеграммы («Братский листок»), появляясь в других («Почаевские известия», «Русское знамя»).
Встревоженный жалобой на себя, Бочаров ухватился за заявление Рысина, запротоколировал его и готов был уже обратиться к суду по поводу «факта посылки о. Илиодором подложной телеграммы на имя Государыни Императрицы», но не успел.
Борьба с монголами (5–12.X)
Итак, 3.X состоялись переговоры между разорвавшими было отношения губернатором и архиереем. Подписываясь как «уважающий вас и молящийся о вас Саратовский епископ Гермоген», преосвященный, очевидно, был готов к примирению. Но ответа не получил.
Через два дня они поневоле встретились. Наступил очередной царский день — тезоименитство Наследника Цесаревича Алексия Николаевича. Все губернские власти по долгу службы явились к богослужению в кафедральный собор. Преосвященный использовал эту возможность, чтобы высказать им свое негодование.
Перед окончанием Литургии, выйдя на амвон, владыка начал свое слово так:
— Царь! вместо шапки Мономаха Ты надел дурацкий колпак, окружил себя недостойными слугами и сатрапами…
Власти оцепенели. Владыка продолжил:
— Так сказал некогда святитель Филипп Царю Иоанну Грозному.
Речь оказалась посвящена не царю, а этим «сатрапам», стоявшим тут же в храме. Из нескольких ее изложений самое точное, пожалуй, принадлежит самому губернатору:
«Словам Епископа, Правительство угоду иноплеменникам не считается народным духом, неправильно толкует неопределенные законы 17 октября, 17 апреля, угнетает православную церковь, способствует усилению раскола, религиозного разврата. Делается это будто бы ради успокоения, действительности же вследствие недостатка мужества, забвения истинной веры. Представители власти, полиция, может быть, по непониманию правил 4 марта запрещают якобы мирянам молиться, духовенству открыто выступать защиту церкви, Царя».
Это было на злобу дня — о запрете о. Илиодору публичных выступлений на основании именно правил 4 марта и о борьбе против крестного хода. В изложении «Братского листка» владыка отметил «тягостное положение современной церковной проповеди, когда люди и лица, призванные охранять порядок и спокойствие страны, по недоразумению иногда, и даже довольно часто, усматривают в совершенно чистом, здравом, живом пастырском слове нечто зловредное!».
Но острота проповеди заключалась в другом. Вспоминая праздновавшихся в тот день московских святителей Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, преосвященный уподобил их врагов — русских людей с «монгольским, татарским суждением» — собственным гонителям, т. е. властям, «судящим о священническом слове и пастырской деятельности не по-исконному и национально-отечественному, а как бы по-монгольскому!» и даже носящим «подобие татарских шапок».
Согласно И. Я. Славину, впрочем, писавшему с чужих слов, здесь «проповедник сделал показательный жест по направлению к треуголке Татищева, которую тот, стоя впереди всех, открыто держал в руках».
По светским понятиям это был скандал, а с точки зрения преосв. Гермогена — назидание «озорным молодым людям» в «татарских шапках». Владыка избрал такую форму потому, что другой возможности обратиться к гр. Татищеву лично у него не было. Не желаешь разговаривать с глазу на глаз — получай выговор при всех!
Обратился владыка и к пастве, которой, указывая на пример московских святителей, сказал: «Но не устрашились они не только суждения, но даже и угроз смерти! Пред лицом смерти, говорю я, не устрашились! Устрашимся ли мы одного суждения? Конечно, нет! Нас не поколеблют и препятствия, с какой бы стороны оне не исходили! В Боге крепость наша, утверждение и упование!».