«[Проповедуй слово, настой] благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли» (2 Тим.4:2).
«…горе мне, если не благовествую!» (1 Кор.9:16).
Поэтому уже от себя о. Илиодор прибавлял: «Если бы я не говорил слишком громко и резко, то тогда я согрешил бы перед Богом, согрешил бы и умалил свое звание священника».
В качестве примера он указывал на святых угодников, известных своими обличениями, — Апостолов Павла и Иакова, свт. Иоанна Златоуста и особенно свт. Филиппа, в чьем житии черпал свое вдохновение. «По примеру всех этих великих святителей, апостолов, пророков и самого Господа нашего Иисуса Христа и мы, священники, так же громко и резко должны обличать и говорить правду, и незачем нам бояться преследований, гонений и страданий, раз нам примером служит Сам Иисус Христов и Его святые Апостолы».
Переходя в юридическую плоскость, о. Илиодор указывал также на свободу слова, объявленную манифестом 17 октября 1905 г., а священникам, по его выражению, данную гораздо раньше Самим Богом.
Считая, таким образом, себя вправе обличать, о. Илиодор не желал знать никаких ограничений: «от Бога, от Святого Неба получили мы право учить народ. И никто из людей не может отнять у нас этого права. Никто не заставит меня замолчать говорить правду!». В другой раз он заявил, что обличения «не могут запретить ни местный пристав, ни полициймейстер, ни губернатор, ни даже Царь».
О тех собратьях, которые сводили свое служение к обрядовой стороне, о. Илиодор говорил, что они проповедуют «мертвого бога», в отличие от него, проповедующего «живого Бога».
Лицам, считавшим себя оскорбленными его проповедями, он отвечал: «Я не ругаю и не оскорбляю вас, ибо я никого еще не ругал и не оскорблял, но я изобличаю вас за ваши беззакония». Поэтому нет повода для обиды: «нечего на зеркало пенять, если рожа крива. Нужно не на зеркало пенять, а исправляться».
Царицынский благочинный прот. С. Каверзнев высказывался против обличительной тактики о. Илиодора, считая его ошибкой публичные обличения, тогда как апостол Павел заповедал обличать тайно, а в крайнем случае — при трех свидетелях.
Друзья же о. Илиодора разделяли взгляды иеромонаха на этот вопрос. Русский Народный Союз имени Михаила Архангела выразил возмущение, что «слова правды и осуждения, произнесенные служителем церкви, по долгу связанному с его саном, ставлются ему в вину». Преосв. Гермоген отмечал, что о. Илиодор обличает не исключительно личности, а человеческие пороки в целом, приводя имена для примера. Насельник царицынского монастыря иеромонах Гермоген предсказывал, что когда-нибудь придется с раскаянием вспомнить эти речи со словами: «Счастливы мы были бы, если бы о. Илиодор не только обличал, а бил даже палкой своей пастырской за наши беззакония».
Да и сам о. Илиодор придавал своим проповедям большое общественное значение как попытке предотвратить вторую революцию: «Знайте, что скоро наступит такое же время, какое было лет 5–6 тому назад, когда безусые мальчишки и жиды вели народ русский к погибели, порождали в нем вражду друг к другу. Так вот, если я теперь не буду говорить громко, не буду говорить резко, то тогда вместо меня заговорят бомбы, заговорят пулеметы и только тогда русские власть имущие люди поймут меня и пожалеют, что они завязывали мне уста, но тогда это будет уже слишком поздно».
Однако со временем, под влиянием гонений, о. Илиодор стал разочаровываться в своей обличительной теории. «Это была моя личная вина, моя личная ошибка, что я погорячился и думал, что только одним своим пастырским словом с этого амвона я могу привести их к исправлению, привести к раскаянию…». Но усомнился он не в своем долге, а лишь в силе убеждения.
О. Илиодор полагал, что область его обличений распространяется на весь крещеный мир. «Проповедник должен одинаково вмешиваться и в семейную, и общественную, и государственную жизнь, если видит неправду и несправедливость».
Руководствуясь этим соображением, он бесцеремонно вторгался во все сферы общественно-политической жизни. На суде член Г. Думы Розанов заметил ему: «Ваши, например, пререкания с полицией не могут быть внесены в круг проповеднической деятельности», на что о. Илиодор ответил: «Полиция — христиане, и, как пастырь, я должен влиять на них». Обличительная власть пастыря распространялась, по его мнению, даже на монарха. Недаром путеводной звездой о. Илиодора был свт. Филипп, обличавший Иоанна Грозного. В одной из речей, произнесенной перед лицом двух архиереев, проповедник поставил в пример современным пастырям русских святителей-митрополитов, которые, «замечая ошибки и слабости не только простого народа, а даже Царей, не боялись говорить об этом им в лицо».
Вскоре как раз представился случай: о. Илиодор узнал о благоприятной для еретика гр. Толстого Высочайшей резолюции. Ее текст был составлен Столыпиным, но это не оглашалось. «…если Царь думает о Толстом так, как написал, — заявил о. Илиодор, — то я, как священник, могу с Ним не согласиться и думать иначе, и если бы мне пришлось говорить с Царем с глазу на глаз, то я сказал бы Ему: Царь-Батюшка! Ты Помазанник Божий, волен Ты распоряжаться над всеми подданными, но я — священник и служба моя выше Твоей, я имею право не согласиться с Тобой, ибо Богом мне разрешено учить и Тебя, и Министра, и графа, и простого мужика; — для меня все люди равны. Вот что я сказал бы Царю».
Впрочем, встретившись с Государем полгода спустя, о. Илиодор воздержался от подобных речей.
Наряду с сильными мира сего иеромонах обличал и простых обывателей. О. Илиодор не терпел в людях не то что неверия, а даже недостаточного прилежания к молитве. Например, он сознавался, что «скорбел душой», видя, как его прихожане на Андреевском стоянии не кладут положенных 650 поклонов. Еще больше его, выросшего в благочестивом деревенском быту, удручало пренебрежительное отношение городских жителей к вере и святыням.
Со временем о. Илиодор приобрел привычку поучать всех, кто попадался под руку: во время богослужений делал замечания публике, в поездах придирался к попутчикам, на улицах — к прохожим. Поводом служили разные бытовые прегрешения — разговоры и вообще неблагочестивое поведение во время богослужения, курение и неснятие шапки при виде святынь (под чем понимался не только крестный ход, но даже простой переход иеромонаха в облачении и с крестом из одного дома в другой), кощунственные шутки и т. д.
Однажды у о. Илиодора вышло в поезде столкновение с одним господином, провожавшим свою супругу и курившим папиросу. Была морозная декабрьская ночь, и господин попросил толпу прихожан, сопровождавшую, по обычаю, священника, закрыть двери. «Ишь ты! — возмутился о. Илиодор. — Свежий морозный воздух противен стал, а табачищем прет, так не противно. Накурил как!».
Очевидцев шокировал не только сам факт его замечаний, особенно сделанных посторонним лицам, но и грубая форма его слов. Он же объяснял, что другого языка люди не понимают, и приводил примеры из своего опыта, когда ласковые увещания были бессильны, а резкий окрик сразу приводил человека в чувство.
— Любезный, сними шапку, видишь все стоят без шапок, — здесь крест, — ласково обратился о. Илиодор к одному развязно стоявшему грузчику.
— Что мне за указ все, — я сам себе указ, — буркнул тот.
— Нехорошо, ты ведь православный.
— Я сам себе указ.
— Сними, болван, шапку, — завопил, наконец, раздраженный о. Илиодор.
Эффект был мгновенный.
Поэтому иеромонах стал начинать прямо с окрика: «Снимай шапку!» — вопил он.
«Тише вы там, здесь не базар, не депутатское сборище», — кричал он тем, кто шумел во время проповеди.
«Шляпки! Зеленая и красная! Безобразницы, бесстыдницы! Зачем вы сюда пришли?» — дамам, разговаривавшим во время молебна.
Дамские шляпки вообще составляли предмет особой неприязни о. Илиодора, полагавшего, что женщина должна покрывать голову при молитве исключительно платком. Если иеромонаху с его паствой случалось посетить чужую церковь, как он сам, так и его прихожанки настойчиво требовали удаления шляпок, а то и их обладательниц. Раз паломницы о. Илиодора паломницы попытались сорвать шляпку с одной барышни, «но та вырвалась и со слезами убежала домой».
Особенно характерен инцидент, произошедший 6.X.1909 в Преображенской церкви, где о. Илиодор участвовал в отпевании одного монастырского благодетеля. Среди молящихся был молодой человек, аттестованный благочинным так: «живет при своей сестре, девице легкого поведения и, будучи сам поведения сомнительного, не имеет определенных занятий, а прислуживает при местном театре в роли статиста». Юноша стоял, скрестив руки на груди. «Разве так стоят в церкви!» — возмутился о. Илиодор и сам опустил ему руки по швам. Началась перебранка, причем молодой человек, в свою очередь, сделал замечание иеромонаху: «Здесь церковь, а в ней не кричат». Кончилось выведением непокорного в боковой придел при помощи сторожей.
Самого себя о. Илиодор превзошел 28.VI.1909, во главе крестного хода придя ранним утром на Французский завод близ Царицына. Иеромонах был не в духе: прихожане заводской церкви, по чьему приглашению он явился, не удосужились приехать в город к началу шествия. Перед входом в поселение о. Илиодор распорядился закрыть иконы черными платками и на возможные вопросы отвечать, что несут «медведя». Подразумевалось, что местное население недостойно лицезреть святыни.
Путь к храму лежал через базарную площадь. Тут выяснилось, что местное население, проспав крестный ход, на торг явилось исправно. Многие уже были навеселе.
Увидав, как на заводе соблюдается четвертая заповедь, о. Илиодор, как был, в облачении, с крестом в руках пошел по базару с криками, «что все жители завода не православные, пьяницы, безбожники и будут прокляты, и махал крестом в разные стороны».
Это была ожившая гравюра Доре, изображавшая изгнание торговцев из храма. Правда, о. Илиодор не опрокидывал столов и не рассыпал денег, но зато сами покупатели, улепетывая от неистового монаха, разлили много горшков с молоком.