Двумя днями позже из Саратова тому же адресату была отправлена телеграмма за подписью о. Илиодора: «Ваше Высокопреосвященство, умоляю вас как любвеобильного отца скорее провести дело разрешения мне служить. Тяжело. Помогите ради Христа». Дата отправки телеграммы озадачивает, поскольку иеромонаха тогда уже не было в Саратове. Однако лексика этого текста вполне характерна для о. Илиодора.
Посылая своего протеже в столицу, еп. Гермоген рассчитывал скоро увидеться с ним вновь. Секретарь консистории докладывал, что о. Илиодора ждут обратно в Саратове 15.III. По словам «Царицынского вестника», преосвященный будто бы даже телеграфировал илиодоровцам, чтобы не беспокоились об отъезде своего пастыря и надеялись на его окончательное возвращение.
В Петербурге тем временем снова тревожились. 11.III Григоровский протелеграфировал в Саратов: «Уведомите срочной телеграммой, отбыл ли в Минск к месту нового служения иеромонах Илиодор». По-видимому, инициатива этого запроса принадлежала Столыпину. Телеграмма адресовалась уже не епископу, что само по себе было плохим знаком, а секретарю саратовской консистории Никитину. Тот не задумываясь сдал своего начальника, объяснив, что священник выехал в Петербург и ожидается обратно, причем отметил, что «все, касающееся иеромонаха Илиодора, минует консисторию».
В Петербурге (около 14.III)
Не понимая, что за иерархами Синода стоят Лукьянов и Столыпин, о. Илиодор надеялся склонить на свою сторону митр. Антония. Просил только об одном — вернуться в Царицын на Страстную седмицу и Пасху, послужить на подворье в эти великие дни и сдать монастырские дела.
По-видимому, никакого определенного ответа иеромонах не получил. Тогда он заявил преосв. Антонию, что обратится с той же просьбой к своему новому архиерею.
Посетил о. Илиодор и митрополита Флавиана, якобы с целью получить благословение «святого человека». «И что же? — Он от злобы говорить не мог!».
Затем, однако, если верить самому о. Илиодору, он получил утешительные известия: «1909 года, Марта 14 дня, будучи в Петербурге, я от некоторых иерархов, в настоящее время заседающих в Св. Синоде, узнал, что я в тот день разрешен в священнослужении. Вместе с этим я заручился благословением Владыки Митрополита Антония, переданным чрез Епископа Феофана, поехать на Страстную и Пасху в Царицын сдать монастырские дела».
Та же версия о единоличном благословении митр. Антония служить в Царицыне на Страстную и Пасху излагается и биографом о. Илиодора. Но такого разрешения не могло быть, поскольку владыка затем представил дело на рассмотрение Синода.
В Минске (около 15.III)
Как бы то ни было, о. Илиодор смиренно направился из Петербурга в Минск — «во исполнение Указа Св. Синода от 27.XI.1908 года». Тут его давно ждали местные монархисты.
Еще в ноябре «Голос Москвы» справедливо писал, что перевод о. Илиодора в Минскую епархию, место негласных сражений между русскими, поляками и евреями, «не считается, однако, весьма удачным» и «не гарантирует от столкновений на почве национальной». Если бы речь шла не о духовном лице, то к месту пришлась бы пословица о козле, пущенном в огород. О. Илиодор возвращался в Западный край, покинутый им годом ранее, и обретал в Минске, сравнительно с Почаевом, дополнительную мишень для обличительных проповедей — поляков вдобавок к евреям.
Местные союзники были страшно рады приезду такого подкрепления. Газеты писали, что «истинно-русские» жители Минска «ликуют», предполагая встретить нового друга «с хоругвями, со знаменами». Даже место для проповеди уже было назначено — местный монастырь, именовавшийся точно так же, как и царицынский, — Свято-Духов.
Когда же иеромонах наконец приехал (около 15.III), то «его встретили с распростертыми объятиями и горячо убеждали остаться навсегда». Но получили отказ. «Нет, братие мои, не могу, — отвечал о. Илиодор, — тело мое здесь, а душа — в Царицыне».
Встретившись с еп. Михаилом, которого священник «глубоко ценил и уважал как истинного патриота», о. Илиодор изложил ему свою просьбу об отпуске. Преосвященный согласился. Условились о продолжительности отпуска — две недели, то есть до Пасхи.
Окрыленный этим разрешением, о. Илиодор помчался на вокзал и — снова в отдельном купе без «баб» — взял курс на Москву, пробыв, таким образом, на месте своего нового служения всего несколько часов. В Москве пересел на поезд до Саратова.
Синод 17.III
Синод вернулся к илиодоровскому делу 17.III. Кому же, собственно, принадлежала прерогатива давать отпуск о. Илиодору и разрешать ему служить? Как выяснилось, вовсе не еп. Михаилу, в чью епархию он был переведен, а высшей церковной власти. Епархиальному архиерею принадлежало лишь право возбуждения вопроса в Синоде. Поэтому просьбы о. Илиодора отправились в долгий ящик.
18. III митр. Антоний сообщил еп. Михаилу, что ему надлежит не давать о. Илиодору отпуска, а представить эту просьбу на решение Синода. Телеграмма, однако, запоздала, и разрешение уже последовало. Еп. Михаил предпочел скрыть свое вполне естественное и законное благословение, превратившееся теперь в самоуправство, и просто ответил, что о. Илиодор посетил его лишь «проездом в Саратов» и находится неизвестно где. Выходило, что никакого отпуска и не было, а иеромонах просто сбежал!
В случае возвращения о. Илиодора в Саратовскую епархию Синод предписал еп. Гермогену удалить ослушника, запретив ему священнослужение. В очевидной связи с этим решением Боярский 17 и 18.III приказал царицынскому и саратовскому полицмейстеру следить за возвращением иеромонаха и сразу доносить.
Министерство внутренних дел готовилось перейти к следующему шагу. 27.III Курлов «за министра» предложил гр. Татищеву в случае возвращения о. Илиодора подать ходатайство о снятии с него духовного сана. Подать в министерство, хотя и по сношении с архиереем. Знал ли Столыпин, уехавший в отпуск еще 22.III, об этом жестком приказе?
Возвращение в Царицын (20.III)
Прибыв в Саратов утром 18.III, ничего не подозревавший о. Илиодор поделился своей радостью с преосв. Гермогеном и в тот же день отправился далее в Царицын, куда вернулся 20.III. Теперь, заручившись благословением всех трех иерархов — преосвященных Антония, Михаила и Гермогена — на кратковременное служение в Царицыне, иеромонах считал себя уже не находящимся в запрете. Но понимал, что, в сущности, вернулся только попрощаться.
По возвращении силы ему изменили. «Утомленный дорогой и расстроенный страшными неприятностями, я, по приезде в Царицын, под Лазареву Субботу, заболел».
Паства сопереживала ему. По сведениям еп. Гермогена, «монахи общежития и множество богомольцев-ревнителей непрестанно теснились и окружали иеромонаха Илиодора и на дворе подворья, и в келиях, и в храме и — кто рыданиями и плачем, кто задорными словами против последовавших распоряжений, кто религиозно-патриотической скорбью о том, как-де порадуются теперь враги церкви и родины, видя столь великое уничижение и посрамление православных русских людей и проч. — томили и раздирали душу иеромонаха Илиодора и держали его в духовно-безвыходном положении».
Эти сведения подтверждает и биограф о. Илиодора, несколько путая даты: «На Страстную неделю монастырское подворье превратилось в настоящую голгофу. Туда день и ночь стекались десятки тысяч людей, чтобы в последний раз взглянуть на любимого пастыря».
Не ограничиваясь выражениями сочувствия, сподвижники «устроили по всем улицам вокруг монастыря караулы» для предотвращения возможного ареста и даже предлагали «отстоять» о. Илиодора, на что он якобы не соглашался. «Атмосфера в городе, действительно, достигла последней степени напряжения», — признает биограф, затем упоминая, что «полиция чрезвычайно косо стала посматривать на монастырские сборища, и можно было ожидать повторения бочаровской истории».
Узнав о возвращении мятежного инока, Боярский распорядился быть начеку: «Деятельностью Илиодора установить неослабное наблюдение, обо всем, заслуживающем внимания, доносить, важных случаях телеграфировать».
Вербное воскресенье 22.III
Василевский следил, но как-то странно, спустя рукава. Он докладывал, что после приезда о. Илиодор вовсе не беседовал с прихожанами, ограничиваясь, по поводу газетных сообщений, редкими объявлениями, что не будет переведен. Это явная аллюзия на проповедь, сказанную еще 28.II. Сейчас о. Илиодор говорил совсем о другом.
В Вербное воскресенье 22.III он произнес проповедь, отмечая, что «долг священников всех обличать в грехах, всех, какое бы они высокое положение на земле не занимали…». Позже Сергей Труфанов передавал свои слова еще жестче: «Бог дал мне право обличать не только Столыпина, но даже самого царя, если бы я думал, что он действует против Божьей воли и Священного Писания». Мемуарист связывал эту проповедь с последовавшими притеснениями, но на самом деле власти о ней не знали.
Однако в тот самый день митр. Антоний, извещенный о возвращении иеромонаха, телеграфировал еп. Гермогену, предлагая «безотлагательно принять меры к исполнению постановления Синода об отбытии о. Илиодора Минск». Вечером, по обычаю, заведенному в эти месяцы, преосв. Гермоген срочно вызвал своего подопечного в Саратов, ссылаясь на неотвратимую опасность.
Последовал краткий ответ: «Не приеду. Простите ради Христа».
Потом о. Илиодор объяснит свой отказ «болезнью и желанием провести праздник Благовещения не в дороге, а в храме с духовными детьми», прибавив, что намеревался уехать вечером в Благовещение, то есть якобы просто отложил отъезд. Все это выглядит правдоподобно: о. Илиодор действительно был переутомлен разъездами и не любил пропускать праздничные богослужения. Но не является ли его телеграмма на самом деле началом бунта? Больному и усталому человеку было так легко сдаться на уговоры преданных друзей, горевших желанием «отстоять» его…