На правах лица, вхожего к «царям», Григорий инструктировал своего неопытного друга: «Когда будешь представляться царице, то ты ей и Вырубовой скажи проповедь, чтоб они не убегали от заутрени, а стояли и обедни. Только ты не строго говори и не громко, а то они испугаются».
Но напрасно о. Илиодор в ту ночь почитал себя спасенным. Из дневника Николая II видно, что лишь на следующий день, в Светлое Христово Воскресенье, Григорий «неожиданно приехал» в царский дворец. Вероятно, тогда-то и замолвил словечко за нового друга.
В Светлый понедельник начались переговоры между о. Илиодором и придворными сферами. При этом он познакомился с двумя столпами распутинского кружка — О. В. Лохтиной и А. А. Вырубовой.
Лохтина, в чьем доме гостил тогда Григорий, явилась к о. Илиодору по поручению «старца». Новые знакомые, будучи оба духовными чадами еп. Феофана, прониклись друг к другу взаимной симпатией. Странная дама показалась иеромонаху «глубоко верующей женщиной», а он ей «очень понравился своей послушливостью. Отец Григорий приказал ему сказать проповедь на какую-то тему, и тот беспрекословно исполнил». Пожалуй, Лохтина была первым человеком, обнаружившим в о. Илиодоре «послушливость»! Так или иначе, в те дни началась их духовная связь, выдержавшая много испытаний.
Совершенно иное впечатление оставило знакомство со второй дамой. «Вырубову я почитал красивым куском мяса, но почувствовал, что в этом куске сидит здоровый человек себе на уме».
В Светлый понедельник Вырубова по телефону сообщила о. Илиодору, что он «будет в Царицыне», и одновременно письмом, переданным через Лохтину, оповестила о назначении неофициальной аудиенции в ее царскосельском доме на 9 часов вечера следующего дня.
Беседа с Императрицей растянулась на 50 минут. Собственно, это был монолог Александры Федоровны, «нотация». Растерявшийся о. Илиодор молча слушал. Императрица настаивала, чтобы он прекратил нападки на министров и губернаторов, причем была помянута и «татарская шапка» гр. Татищева, а в завершение беседы предложила иеромонаху дать расписку, что он не будет «трогать» правительство.
Он недолюбливал такие обязательства («подписку я считаю та же клятва»), но выбирать не приходилось: «Что я мог сделать? Я бы подписал все, что позволило бы мне остаться в Царицыне и продолжить работу среди моих людей. Я не видел возможности избежать этого, но, подписывая обещание, я молился, чтобы Небеса свидетельствовали, что это противоречит моей совести и что я никогда не смогу выполнить свое обещание».
Сведения об аудиенции просочились в газеты в искаженном виде — предполагали, что иеромонах пробился к самому Государю и получил помилование. Да и сам священник потом якобы говорил пастве, что лично видел Государя и Государыню.
Судя по воспоминаниям С. М. Труфанова, остальную часть времени, проведенного в столице, он провел вместе с Григорием. Они съездили к гробнице о. Иоанна Кронштадтского, посетили гр. С. С. Игнатьеву, некоего присяжного поверенного С. и начальника переселенческого управления Глинку. Все это излагается с сомнительными фривольными подробностями. Одно несомненно — что два друга теперь были не разлей вода.
Григорий сразу полюбил «Илиодорушку»: «Я жил с ним дружно и делился с ним своими впечатлениями». Чувство было взаимно. «Илиодор относился, как я думала, к Григорию Ефимовичу сердечно, тепло и даже заискивал перед ним», — показывала А. Н. Лаптинская.
Э. С. Радзинский высказал предположение, что причиной столь крепкой дружбы было хлыстовство обоих ее участников. Но о. Илиодор, в отличие от Григория, не был даже заподозрен в склонности к этому учению. Причина заключалась в другом: во-первых, «старец» его спас и утешил в самую темную минуту, а во-вторых, этот союз прекрасно укладывался в концепцию о. Илиодора о том, что Россию спасут монахи и крестьяне.
Григорий сообщил о. Илиодору, что ходатайствовал за него перед Государем, причем будто бы состоялся следующий диалог. Государь сказал, что не может отменить свой же приказ. Григорий же возразил: «Когда ты бросил Илиодора на съедение собакам, ты подписал свое имя слева направо. Теперь нужно подписать его справа налево». Тогда Государь согласился, прибавив, что это в последний раз: «Илиодор должен это знать и не должен нападать на мое правительство и моих министров».
Оставалось ждать официального решения, которое должно было последовать при ближайшем всеподданнейшем докладе обер-прокурора, то есть 3.IV.
Но еще ранее о. Илиодор известил своих приверженцев, «что Бог и Царь молитвы услышали», и попросил выслать на дорогу до Царицына денег, которых у монаха-нестяжателя никогда не водилось. На подворье мигом собрали 100 руб. и отправили их телеграфным переводом.
До отъезда о. Илиодор попытался вновь встретиться с обер-прокурором, чтобы объяснить ему недоразумение с отпуском. После двух безуспешных попыток застать Лукьянова дома иеромонах позвонил ему по телефону и попросил о встрече. Собеседник согласился, поставив условие, чтобы после беседы о. Илиодор немедленно ехал в Минск. Тот молча повесил трубку, уже предвкушая свою победу.
Вечером 1.IV о. Илиодор сел на поезд до Саратова. Григорий, конечно, пришел проводить нового приятеля, причем говорил ему: «Дело все сделано; тебя никто из Царицына не возьмет. Езжай, утешай своих детей. Помни Григория. Правительство не ругай, а жидов и люцинеров…».
О. Илиодор уехал в «слезах благодарности Григорию Ефимовичу», который казался ему в ту минуту «похожим на ангела» или даже «правой рукой» Спасителя.
Через два дня Лукьянов привез Государю доклад по поводу 17 телеграфных ходатайств об о. Илиодоре, одно из которых принадлежало самому иеромонаху, а остальные его пастве. Доклад содержал также его биографию и сводку последних распоряжений на его счет. Лукьянов рекомендовал следующее решение: ходатайства отклонить, о. Илиодору указать на необходимость подчинения.
По-видимому, Высочайшая резолюция последовала лишь вечером, поскольку Лукьянов передал ее митр. Антонию только на следующий день.
Тем вечером во дворец явились два защитника и наставника о. Илиодора. «В 6 час. приехали Феофан и Григорий, — записал Государь в дневнике. — Посидели вместе около часа».
И вот в этот самый момент, наконец, последовало Высочайшее решение по илиодоровскому делу. «Жалея духовных детей иеромонаха Илиодора, разрешаю ему возвратиться в Царицын на испытание и в последний раз», — написал Государь на докладе обер-прокурора.
Григорий долго обещал о. Илиодору помилование, но совершилось оно лишь после визита преосв. Феофана, который, сжалившись над своим чадом, все-таки воспользовался «лазейкой».
Деликатная натура преосвященного не позволила бы ему указывать на свои заслуги. Поэтому о. Илиодор так навсегда и остался в убеждении, что спасен исключительно руками Распутина, будучи брошен в беде духовным отцом. Отсюда его очевидное охлаждение к духовнику и предпочтение нового заступника вкупе с преувеличением влияния последнего.
Приписывая заслугу своего спасения исключительно Распутину, о. Илиодор забывал о роли прочих ходатаев — Александры Федоровны и видных столичных монархистов, а также о тех народных телеграммах, без которых не было бы лукьяновского доклада, а значит и Высочайшей резолюции.
Большую роль сыграло то обстоятельство, что главный гонитель о. Илиодора как раз оказался выведенным из строя. С конца февраля Столыпин был тяжело болен, а в марте против него разразилась грандиозная интрига, заставившая его поднять вопрос об отставке (так называемый «министерский кризис»). Затем пришлось уехать в отпуск для поправления здоровья. Удивительно, что кризисы гонителя и гонимого хронологически совпадали и в 1909, и в 1911 гг.
«Братский листок» объявил о царском решении так: «Государь Император в 3-й день апреля сего 1909 года Всемилостивейше разрешил иеромонаху Илиодору возвратиться в г. Царицын для продолжения миссионерско-пастырской деятельности». Но подлинная формулировка царской резолюции звучала для о. Илиодора вовсе не лестно. В сущности, милость была оказана не ему, а его прихожанам. Сам же он представал безответственным человеком, подлежащим проверке неким «испытанием».
«Этот царский приказ отдает меня на милость министров, — жаловался о. Илиодор Григорию. — Они поймут эту возможность и сожрут меня живьем». На что последовал мудрый ответ: «Не бойся. Они не сожрут тебя, нужно было бросить им кость, чтобы заставить их замолчать. Пожалей царя. Думаешь, ему легко ссориться с министрами?».
Враги продолжают преследования
Дальнейшие события развивались точно по пословице «Милует царь, да не милует псарь».
Будучи извещен о Высочайшей милости 4.IV, еп. Гермоген только через четыре дня спохватился, что формально о. Илиодор до сих пор под запретом, и телеграфировал митр. Антонию: «Разрешить теперь иеромонаху Илиодору священнослужение и принять Саратовскую епархию или обождать указа Синода, как благоволите?». Кажется, автору телеграммы этот вопрос казался простой формальностью. Но последовал зловещий ответ: «Ждите указа Синода».
Дело в том, что об этом вопросе Высочайшая резолюция умалчивала, и тут-то враги могли отыграться на бедном иеромонахе.
Рассмотрев 7.IV сообщение о резолюции, Синод поначалу составил такое определение: «Выслушав вышеизложенное и разрешив иеромонаха Илиодора от наложенного на него запрещения в священнослужении, Св. Синод определяет: 1) поручить преосвященному Саратовскому объявить иеромонаху Илиодору об изъясненной Всемилостивейшей воле Его Императорского Величества, оставив названного иеромонаха в распоряжении его, преосвященного Саратовского» и т. д. Но затем преамбула исчезла. О. Илиодор получал право вернуться в Саратовскую епархию, но оставался под бессрочным запретом «впредь до усмотрения».
Поводом для этого решения послужила старая телеграмма преосв. Гермогена от 25.III, которую он успел отправить за недолгие часы своего противостояния с о. Илиодором. Телеграмма сообщала о грубом противлении иеромонаха, его хуле на Синод, о запечатании подворского храма и т. д. То обстоятельство, что за минувшие две недели положение изменилось, иерархов не беспокоило. Они сделали еп. Гермогену запрос о следующем: