Правительство между тем добилось своего: юридическая помощь была отменена, и миллионы людей лишились возможности подать в суд на государство. А в качестве подстраховки людей лишили еще и возможности оспаривать решения об отмене юридической помощи. Шах и мат.
И, возвращаясь к тому, с чего мы начали эту главу, следует отметить, что эти нападки на право доступа к правосудию затронули не только людей уязвимых и обездоленных, лишенных защиты закона. Они затронули всех нас. Закон LASPO был актом грубого конституционного вандализма, подрывающим связывающие нас правовые узы. Его разрушительный эффект заключается не только в искалеченных жизнях отдельных людей, не только в том, что люди в судах оказались брошены на произвол судьбы, – он очернил всю нашу систему правосудия. Дела так и не были рассмотрены, решения не были вынесены, иски, которые могли быть выиграны при наличии квалифицированного адвоката, способного юридически грамотно изложить доводы, проиграны, прецеденты так и не были созданы, несправедливые законы и политические решения так и не были оспорены. Безнравственные домовладельцы, безразличные государственные чиновники и корыстные министры получали свободу действий, наблюдая, как у их жертв из рук вырывают щиты. То, что происходит в залах судебных заседаний, отражает и формирует ландшафт нашего общества. Ущерб, нанесенный законом LASPO, неизмерим.
Правительство предупреждали. Снова и снова. Члены парламента, пэры, благотворительные организации, юристы, судьи. Его собственный Совет по гражданскому правосудию, орган, созданный для консультирования правительства по вопросам гражданского правосудия, предостерегал его против введения ограничений. Но правительству было все равно. И Минюст признал это в 2014 году. Его старшие государственные служащие признались перед Комитетом по государственным счетам палаты общин, что Министерство юстиции не проводило никаких исследований перед введением ограничений. Оно не рассмотрело, например, последствия для других областей государственных расходов. Оно даже не попыталось выяснить, не приведут ли сэкономленные на юридической помощи в виде консультаций по жилищным вопросам два миллиона фунтов к дополнительным ста миллионам фунтов расходов на лечение психических расстройств, которые придется на себя взять нашей НСЗ. «Правительство отчетливо понимало, что ему необходимо быстро внести эти изменения, – сказала депутатам постоянный секретарь Минюста Урсула Бреннан. – Не было возможности провести исследование нынешнего режима». На вопрос о том, какие доказательства были рассмотрены, последовал ответ: «Достаточно было того, что правительство выразило намерение сократить расходы на юридическую помощь» (91).
И все это, справедливости ради, было ясно еще с 2010 года. Когда в интервью Кену Кларку были высказаны опасения Совета по гражданскому правосудию о том, что расходы будут переложены на НСЗ, он легкомысленно отмахнулся от них как от «агитационной чепухи», в очередной раз вспомнив байку о самой дорогой системе юридической помощи (92). Когда беспокойство возросло после того, как Крис Грейлинг ускорил сокращение правовой помощи по уголовным делам, газета Mail успокоила своих читателей тем, что «предположение о том, что реформы мистера Грейлинга направлены против бедных и уязвимых слоев населения, крайне ошибочно. Скорее они сократят доходы некоторых из самых высокооплачиваемых адвокатов в стране, остановят заключенных, подающих необоснованные иски против государства, и перекроют кран юридической помощи для очень богатых людей» (93). Лео Мак Кинстри в газете «Экспресс» отверг предположение о том, что эти сокращения подрывают верховенство закона, усмехнувшись, что «сложно представить более абсурдные паникерские разговоры» (94).
Но это не было паникерством. Это не было абсурдом. Это было чистой правдой. Реальный и долговременный ущерб был нанесен самой сути нашей системы правосудия. Люди, которые нуждались в юридической помощи для защиты своих прав, были сознательно и преднамеренно брошены на произвол судьбы. В результате чего человеческие жизни были разрушены.
Я написал бо́льшую часть этой главы в прошедшем времени, как будто закон LASPO и его последствия являются позорным отклонением в нашей истории, однако наше настоящее немногим лучше.
ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ СТРЕССА ВЫ ЗАБОЛЕЛИ И НЕ МОЖЕТЕ РАБОТАТЬ, НО НЕКОМПЕТЕНТНЫЙ ЧАСТНЫЙ ПОДРЯДЧИК ОШИБОЧНО ПРИЗНАЛ ВАС ГОДНЫМ К РАБОТЕ И ЛИШИЛ ПОСОБИЯ ПО НЕТРУДОСПОСОБНОСТИ, ВЫ САМИ ПО СЕБЕ.
Сейчас, если вас несправедливо уволили с работы, вы предоставлены сами себе. Если, не имея возможности ориентироваться в системе судов по трудовым спорам без юридической помощи, вы прибегаете к помощи государства и получаете пособие, а противное Министерство труда и пенсий ошибочно налагает на вас санкции, вы сами по себе. Если ваш дом пришел в негодность и ваш домовладелец незаконно отказывается его ремонтировать, вы сами по себе. Если вы стали жертвой серьезного преступления и нуждаетесь в компенсации, чтобы попытаться собрать свою разбитую жизнь, вы сами по себе. Если, не дай бог, вы потеряете мужа, жену или ребенка в ужасном несчастном случае и будет проводиться расследование, государство оплатит услуги адвокатов, которые будут представлять полицейских или чиновников. Но не семьи погибших. Вы предоставлены сами себе (95).
Председатель Комитета по общественным счетам Маргарет Ходж назвала подход Минюста к закону LASPO «эндемическим провалом». Возможно, она была слишком добра. Это была согласованная кампания, создаваемая годами разными правительствами, чтобы обмануть избирателей насчет юридической помощи, чтобы сделать жизнь тех, кто находится у власти, немного более комфортной. То, что министры вроде Доминика Рааба даже после принятия закона LASPO все еще продолжали распространять миф о самой дорогой системе юридической помощи, даже когда правительство в 2019 году наконец опубликовало, с опозданием почти на год, свой обзор последствий введения закона LASPO. В нем тогдашний министр юстиции Дэвид Гаук в первом абзаце предисловия все еще защищал реформы и ссылался на давно растаявший бюджет юридической помощи в 2 миллиарда фунтов стерлингов (96), говорит о том, что Министерству юстиции по-прежнему очень далеко до откровенности и искренности в дискуссиях о юридической помощи. Выкроив около миллиарда фунтов из бюджета на юридическую помощь (97), для решения выявленных проблем правительство выделило из этих денег в общей сложности восемь миллионов фунтов, даже не потрудившись закрасить оставшиеся после землетрясения трещины.
«Меня очень огорчает то, – сказала Маргарет Ходж Минюсту в 2014 году, – что вы взялись за это, совершенно ни в чем не разобравшись. Когда вы меняли правила, вы понятия не имели, как это отразится на людях» (98). Теперь правительство знает о последствиях, однако по-прежнему твердо стоит на своем, и единственное возможное объяснение заключается в том, что ему просто-напросто наплевать.
Глава седьмая. Наша свобода
В этой главе я хочу поговорить о своей области повседневной практики – уголовном правосудии. Для тех, кто читал книгу «Тайный адвокат. Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость», многое может показаться знакомым, однако здесь я сделаю упор на другое. Мы не будем рассматривать, как именно уголовное правосудие работает (или не работает) на практике, – вместо этого мы поговорим о том, как обсуждаем наше уголовное правосудие, о тех историях, которые мы рассказываем себе – и которые нам рассказывают люди при власти, – о том, для кого оно предназначено.
Ведь насчет уголовного правосудия – пожалуй, в большей степени, чем любой другой области права, – свое мнение есть почти у каждого. Причем вполне понятно, почему тема преступности зачастую вызывает столь острую инстинктивную реакцию. Уголовные преступления являются наиболее серьезными нарушениями законодательства, несущими наибольшие последствия. Самые ужасные из них заставляют нас задуматься о тех невообразимых вещах, которые мы способны делать друг с другом. Даже самые мелкие уголовные преступления по своей природе представляют собой настолько серьезные нарушения прав других людей или общества, что государство не может оставаться в стороне. Недостаточно – как это делается в гражданском праве – указать пострадавшей стороне в направлении зала суда и предложить ей взять на себя ответственность и расходы за судебное разбирательство, если она твердо намерена добиваться возмещения ущерба. Вместо этого государство вмешивается, чтобы исключить спор между гражданами и пропустить его через механизм системы уголовного правосудия. Частные лица сохраняют свою роль в качестве истца и/или свидетеля, но их боль и страдания берет под свою ответственность государство; дело переходит в собственность государства как преступление не только против непосредственно пострадавшего человека, но и против всех нас. Обвинителем выступает не частное лицо, а Корона. Вопреки распространенному мифу, пострадавшая сторона не решает, стоит ли «выдвигать обвинения»; решение о возбуждении уголовного дела принимает Корпус констеблей Ее Величества и Королевская прокурорская служба (1).
Мы все заинтересованы в уголовном правосудии. И даже если нам посчастливилось избежать прямого столкновения с его ледяной хваткой, мы можем инстинктивно сочувствовать тем, кто стал жертвой. Когда мы читаем эти ужасные истории о причиненном вреде, страданиях и потерях, мы невольно мысленно ставим себя или своих близких на место жертвы. Мы позволяем себе хотя бы на секунду задуматься о том, что это наш ребенок мог пострадать, наш дом могли ограбить, нашего супруга мог сбить насмерть нетрезвый водитель.
Между тем, когда мы слышим о каком-то уголовном деле, мы редко когда задумываемся об обвиняемом – не говоря уже о том, чтобы испытывать к нему сочувствие. Эта сторона правосудия вызывает у нас куда меньше интереса.
НИКОМУ НЕ ХОЧЕТСЯ ЗАДУМЫВАТЬСЯ О ТОМ, ЧТО ЕГО ТОЖЕ МОГУТ ОБВИНИТЬ В СОВЕРШЕНИИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ.