На первый взгляд, это явный случай убийства – нанесение тяжких телесных повреждений с намерением убить либо причинить очень серьезный вред здоровью. В тот вечер Натали находилась под воздействием большого количества алкоголя, принимала кокаин, амфетамины и попперсы[108]. Хотя, возможно, именно степень опьянения, а не сами травмы стали основной причиной смерти, присяжным сообщили, что судмедэксперт обвинения представит заключение о том, что травмы «как минимум ускорили ее смерть», чего будет достаточно, чтобы установить факт совершения убийства[109].
Тем не менее по мере продвижения судебного процесса и дачи показаний медицинскими экспертами обвинения и защиты появилась альтернативная версия. Бродхерст утверждал, что травмы были нанесены либо по просьбе Натали во время секса по обоюдному согласию, либо были получены, когда она ходила, шатаясь, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения. Инстинктивно многие люди посчитали бы эту защиту нелепой, но после проверки доказательств она стала вызывать определенное доверие. Свидетели обвинения – члены семьи Натали – дали показания, что ранее она рассказывала родственникам и друзьям о том, как она и Бродхерст занимались «жестким сексом», и даже показывала им синяки на своем теле. Друзья в шутку называли ее «Анной», именем главной героини фильма «Пятьдесят оттенков серого». Медицинские эксперты признали, что синяки были получены именно таким образом. Травмы головы и глазниц, по мнению экспертов, были получены случайно, когда Натали «в состоянии сильного алкогольного опьянения шаталась и натыкалась на предметы». Объяснение Бродхерста по поводу травмы влагалища было подкреплено доказательствами на основе содержимого компьютера Натали, которые, по словам защиты, они хотели бы представить на суд присяжных и которые указывали на то, что Натали имела «склонность к подобным вещам». Показания экспертов, которые оценивали причину смерти, были далеко не однозначными. Хотя судмедэксперт обвинения утверждал, что, по его мнению, причиной смерти стало сочетание травм и интоксикации Натали, он также признал, что одного лишь уровня алкоголя и кокаина было достаточно, чтобы убить ее. Его мнение о том, что травмы и опьянение в равной степени способствовали ее смерти, противоречило мнению двух экспертов защиты, которые дали показания, что, по их мнению, причиной смерти стал высокий уровень интоксикации, а не полученные травмы.
Все перечисленные факторы поставили суд в затруднительное положение. Из-за возникшей неоднозначности присяжным было сложно удостовериться, что (а) Бродхерст намеревался убить Натали или причинить тяжкий вред ее здоровью и (б) его противоправные действия в значительной степени способствовали причинению ей смерти. Это не означает, что Бродхерст не совершил серьезного уголовного преступления – он совершил. В конечном итоге он признал себя виновным в неумышленном убийстве на том основании, что оставил Натали у подножия лестницы, не набрав службу спасения, в то время как он был обязан помочь ей, потому что риск наступления смерти был очевидным. Тем не менее факты, которые в итоге были установлены как доказанные, значительно отличались от первоначальных ожиданий обвинения. К концу дела «виновен» заключалось совсем в другом, чем в начале процесса. После того как судья заслушал обоснование правовой позиции от прокурора, обвинение в убийстве было снято с рассмотрения присяжными и Бродхерст признал себя виновным в неумышленном убийстве.
Понятно, что, ознакомившись с первоначальными фактами обвинения и приговором, который в итоге был вынесен – три года и восемь месяцев тюремного заключения, – многие обозреватели и политики были шокированы. Как это могло не шокировать? Между тем бо́льшая часть последовавшего за этим анализа выдавала пугающее непонимание общественностью смысла доказательств и, что особенно важно, бремени и стандарта доказывания.
Некоторые заявления были попросту ложными. Газета Grazia опубликовала статью, в которой обвинила присяжных в том, что они не «купились» на версию обвинения, видимо забыв о том, что решение было принято без их участия (26). Член парламента Гарриет Харман заявила в интервью радиопередаче «Женский час» на BBC, что дело Бродхерста представило «новый вариант защиты в суде: «Да, это было насилие, но это было насилие, которого она хотела, потому что… она была из тех женщин, которым нравится садомазо».
Это, как мы видели, просто неправда. Согласие не является юридической защитой от обвинения в нанесении реальных телесных повреждений, не говоря уже о причинении смерти. Всем студентам первого курса юридического факультета предлагают ознакомиться со знаменитым делом «Р против Брауна» (27), по которому палата лордов в 1993 году поддержала обвинительные приговоры группе мужчин, наносивших другим мужчинам ужасающие телесные повреждения в ходе садомазохистских сексуальных действий по обоюдному согласию с участием острых инструментов, горячего воска и уретр. Согласие, постановили лорды, не является защитой от обвинений в умышленном причинении вреда другому человеку (28).
Таким образом, когда миссис Харман продолжила говорить: «Не имеет значения, хотят ли люди заниматься садомазо или нет… убийство другого человека не может быть оправдано», подразумевая, что дело Бродхерста предполагает обратное, она тем самым исказила как факты дела, так и действие закона.
ЕСЛИ БЫ СУДМЕДЭКСПЕРТИЗА ПОДТВЕРДИЛА, ЧТО БРОДХЕРСТ НАНЕС ТРАВМЫ ТАК, КАК УТВЕРЖДАЛО ОБВИНЕНИЕ, И ЧТО ОНИ ПРИВЕЛИ К СМЕРТИ НАТАЛИ, ЕГО БЫ ПРИЗНАЛИ ВИНОВНЫМ В УБИЙСТВЕ.
Согласие имело значение только в той степени, в какой оно давало объяснение травмам, чтобы опровергнуть утверждение обвинения о жестоком нападении с намерением убить или причинить тяжкий вред здоровью. Теоретически, если бы он не признал себя виновным в неумышленном убийстве, его можно было бы обвинить и признать виновным в нанесении Натали тяжких телесных повреждений в связи с травмами, которые, как утверждается, были нанесены «по взаимному согласию».
Газета The Independent опубликовала статью, в которой осудила «катастрофическое… неверие КПС в способность присяжных признать, что Бродхерст намеревался убить свою девушку» (29). И снова мы видим неверное толкование. Дело не в том, что КПС полагала, будто присяжные в двадцать первом веке не в состоянии поверить в способность мужчины жестоко расправиться со своей партнершей. Присяжные по всей стране ежедневно демонстрируют своими обвинительными вердиктами явную способность «поверить» в то, что жестокие мужчины наносят женщинам ужасные травмы. В этом деле особое значение имели факты, и из-за особого сочетания доказательств – включая независимые показания медицинских экспертов – обвинение не смогло доказать составляющие убийства в соответствии с требуемым стандартом доказывания.
Только вот все это – центральная роль, которую играют бремя и стандарт доказывания в исходе дела, – скрылось в тумане. Газета Independent невольно ввела читателей в заблуждение, когда предположила, что КПС «рассчитала, что двенадцать присяжных поверят аргументам защиты Бродхерста». Если говорить о принципиальных искажениях, то это искажение бремени доказывания заслуживает внимания. Ведь дело не в том, что КПС рассчитала, что присяжные поверят защите; скорее она заключила, что, так как представленные на суде доказательства соответствовали показаниям Бродхерста, которые он давал с самого начала, присяжные не могли быть уверены, что его аргументы – что он не наносил травм, несовместимых с жизнью, – не соответствуют действительности. Это ключевое различие. Если бы на Бродхерсте лежало бремя доказывания того, что смерть Натали произошла именно так, как он утверждал, то, скорее всего, это была бы совсем другая история. Но это не так – обвинение должно было опровергнуть, что Натали могла умереть так, как предполагал Бродхерст. Когда обвинение поняло, что это невозможно, оно пересмотрело, что оно может доказать. Обвинение проконсультировалось с семьей Натали, которая, будучи ознакомленной с доказательной базой в этом очень сложном и необычном деле, согласилась с тем, чтобы обвинение приняло признание в неумышленном убийстве.
Обвинение, прозвучавшее в Observer, в адрес КПС по поводу того, что она «не доверяла» присяжным и была виновна в «принятии исторического заблуждения о том, что домашнее насилие не является серьезной проблемой» (30), страдает от тех же фундаментальных недоразумений. В комментарии к статье, после изложения первоначальных утверждений обвинения, задается риторический вопрос: «Что именно нужно сделать, чтобы насильственную смерть женщины от рук ее партнера можно было назвать убийством?» Короткий ответ был бы таким: «Получить доказательства, способные убедить присяжных в совершении обвиняемым насильственных действий, которые привели к смерти, с намерением убить или причинить тяжкий вред здоровью».
Применительно к данному делу, исход вполне мог быть совсем другим, если бы отсутствовали доказательства обвинения, которые подтверждали утверждение Бродхерста о том, что сексуальное насилие по обоюдному согласию было характерно для их отношений. Или если бы медицинские доказательства опровергали объяснение Бродхерста о том, как именно были получены все травмы. Или если бы медицинские доказательства продемонстрировали, что нанесенные травмы стали существенным фактором наступления смерти.
Но ничего этого не было. Вместо этого, если бы обвинение в убийстве было передано присяжным (а сообщалось, что судья не хотел этого допустить) (31), в распоряжении присяжных были бы медицинские доказательства, которые не противоречили обоим версиям, а также показания единственного свидетеля – Бродхерста – о том, что именно произошло в тот вечер.
У присяжных вполне могли возникнуть подозрения в его адрес. Они вполне могли подумать, что первоначальная версия обвинения о ревнивом парне, совершившем беспричинное насилие, представляет собой привлекательное и правдоподобное объяснение. Они вполне могли усомниться в правдивости рассказа Бродхерста. Только вот этого было бы недостаточно.