Правительство новых лейбористов[113], пришедшее на смену Говарду в 1997 году, также придерживалось идеи о необходимости «вернуть систему уголовного правосудия», поскольку крайности антиобщественного поведения и исламистского терроризма сильно беспокоили премьер-министра. Тони Блэр часто жаловался на то, что «правосудие перекошено в сторону преступника и нуждается в изменении баланса в сторону жертвы» (39), и в 2003 году внес два серьезных изменения в систему уголовных доказательств. Доказательства с чужих слов – то, что было сказано кем-то вне суда, на что обвинение хочет опереться, чтобы доказать правдивость сказанного, – исторически не принимались судом по очевидной причине. Если вас обвиняют, скажем, в краже яблока, будет нечестно, если обвинение вызовет случайного представителя общественности, который скажет суду: «Джим сказал мне, что он видел, как украли яблоко». Вы хотите, чтобы сам Джим, первостепенный источник доказательства, присутствовал на допросе. Закон об уголовном правосудии 2003 года значительно облегчил обвинению представление доказательств с чужих слов. Это же нововведение в законодательство облегчило прокурорам представление доказательств о «дурной репутации» подсудимого – предыдущих приговоров (или даже просто обвинений), которые в основном не фигурировали в уголовных процессах, чтобы присяжные смогли сосредоточиться на доказательствах по рассматриваемому делу, а не на плохой репутации подсудимого. К концу своего пребывания у власти, в 2006 году, мистер Блэр продолжал гнуть свою линию.
Я ни в коем случае не пытаюсь утверждать, что тут все однозначно; существует огромное количество научной литературы, в которой обсуждаются вопросы о том, где должны проходить границы в требованиях к доказательствам по уголовным делам. Между тем, что было однозначным, так это дискурс, публично развернутый правительством: эти изменения должны волновать вас, только если вы являетесь преступником. Это единственные люди, которых это коснется. Есть преступники, а есть их жертвы. Ни о каких «обвиняемых» речи не идет. Настоящая презумпция виновности.
За последние несколько лет мы видели, как подобная риторика применялась в отношении обвинений в сексуальных преступлениях. Дело Чеда Эванса попало в заголовки газет после того, как его приговор был отменен и назначено повторное судебное разбирательство, когда Апелляционный суд принял новые доказательства, касающиеся истории сексуальной жизни истца.
В БОЛЬШИНСТВЕ СЛУЧАЕВ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА НА ОСНОВЕ ИСТОРИИ СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ИСТЦА НЕ РАССМАТРИВАЮТСЯ СУДОМ.
В некоторых случаях, однако, они признаются имеющими отношение к делу. Они никогда не могут быть использованы с целью подорвать доверие к истцу и должны отвечать строгим законодательным критериям, в том числе, что очень важно, судья должен быть уверен, что в случае, если доказательства не будут рассмотрены, имеется риск вынесения несправедливого обвинительного приговора. Что касается меня, то я не считаю, что, исходя из известных фактов, решение Апелляционного суда по делу Эванса было правильным; однако то, как оно было представлено в СМИ, было примером бесстыдного нагнетания страха. Данное решение было принято по конкретным фактам и не создавало прецедента, однако многие утверждали обратное. В статье, опубликованной в газете Daily Mail, это решение приравняли к созданию «хартии насильников» (40). Члены парламента заведомо ложно заявляли (41), будто это утверждение возвращает нас к временам, когда история сексуальной жизни женщины использовалась в суде в качестве доказательства ее распутности или того, что она не заслуживает доверия, – подобные домыслы были запрещены в судах с 1999 года. Шокирующий случай в Ирландии, когда нижнее белье истца было выставлено в суде адвокатом защиты в качестве доказательства того, что она «открыта для встреч», стал частью дебатов, несмотря на то что подобное поведение находится под четким запретом в судах Англии и Уэльса (42).
Обоснованная озабоченность обращением с истцом по делам, связанным с обвинениями сексуального характера, быстро привела к повсеместному нежеланию признавать наличие конфликта интересов в уголовных процессах и строгие критерии, по которым подобные доказательства могут быть допущены для рассмотрения судом. Например, истец, утверждающий под присягой, что она никогда бы не вступила в половую связь по обоюдному согласию из-за своей набожной веры, может быть уличена во лжи доказательствами на основе истории ее сексуальной жизни, которые утверждают обратное. Истец может заявить о жестоком и необычном сексуальном нападении с применением бандажа и наручников, которые, по утверждению ответчика, применялись по обоюдному согласию; если у истца было три партнера, каждый из которых подтвердил, что она была инициатором подобного типа БДСМ, эти доказательства могут быть приняты судом для рассмотрения вопроса о согласии.
Ни одно из этих доказательств не будет играть определяющую роль в вопросе вины, однако в обоих примерах они могут быть важны для рассмотрения присяжными. Без этих доказательств может сложиться неполная картина и возникнуть риск вынесения несправедливого вердикта.
Возможно, есть основания утверждать, что соответствующий закон – раздел 41 Закона 1999 года о ювенальной юстиции и уголовных доказательствах – не применяется должным образом, что он приводит к чрезмерной вседозволенности, в результате чего истцам задают интимные и смущающие вопросы, когда это совершенно необоснованно. Последние исследования данного вопроса не подтверждают это (43), однако нет ничего плохого в просьбе провести полный анализ того, как закон применяется на практике и требуется ли судьям или адвокатам дополнительное обучение по этому вопросу. Только вот политики отреагировали иначе. Вместо этого члены парламента поспешили внести на рассмотрение законопроект, направленный на то, чтобы заставить судей исключать из рассмотрения любые доказательства на основе истории сексуальной жизни при любых обстоятельствах, даже если судьи уверены, что это чревато вынесением несправедливого приговора (44). Не было даже попытки признать, что это неизбежно приведет к заключению в тюрьму невиновных людей. Преступник выступал против жертвы, и последняя должна была победить.
Без сомнения, наиболее упорными нападками на основы системы уголовного правосудия являются те, что касаются права на адвоката. Мы только что посвятили целую главу теме субсидируемой юридической помощи, поэтому не будем возвращаться к пантеону мифов о ее стоимости и назначении, скажу лишь, что отсутствие общественного резонанса в связи с усилением ограничений на юридическую помощь по уголовным делам с 2012 года позволяет предположить, что регулярно скармливаемые общественности бульварные истории о преступниках, «выставляющих огромные счета» (45) за юридическую помощь, сумели настроить британцев против некогда бесспорного представления о том, что любой обвиняемый в преступлении имеет право получить юридическую консультацию и быть представленным в суде.
То, что юридическая помощь является необходимым условием для справедливого и надежного установления вины обвиняемого во вменяемом ему преступлении, нарочно упускается из виду. Если кто-то признает свою вину или признается виновным в совершении уголовного преступления, редко когда подчеркивается, насколько важно обеспечить законное и надлежащее обращение с ним в процессе вынесения приговора. Конечно, когда кого-то признают виновным в совершении преступления и он располагает средствами для возмещения государству расходов на юридическую помощь, я не против, чтобы требовать этого в рамках общего наказания за совершенное преступление. Если же, как это часто бывает, у заключенного нет ни гроша за душой, эти расходы должны взять на себя все остальные, отдавая при этом себе отчет, что это небольшая цена за справедливую и цивилизованную систему, а также гарантию того, что, попав однажды в систему уголовного правосудия, мы не окажемся брошенными на произвол судьбы из-за отсутствия у нас денег, вынужденные в одиночку бороться с квалифицированными адвокатами обвинения, поставив на карту свою свободу.
Но юридическая помощь по уголовным делам, убеждает нас пропаганда, предназначена для преступников. А не для обвиняемых. Из этого следует, что нам, добропорядочным, законопослушным жителям этой зеленой и приятной страны, она не нужна. А если нам она не нужна, то мы точно не должны платить за то, что она раздается налево и направо преступникам.
Естественным следствием этого стало то, что, превратившись в роскошь, юридическая помощь по уголовным делам стала недоступна широким слоям населения[114]. В мировых судах любой человек с годовым валовым доходом домохозяйства – доходом вас и вашего партнера – свыше 22 325 фунтов не имеет права на юридическую помощь (46). В Суде Короны все раньше имели право на юридическую помощь, в знак признания того факта, что последствием признания вины подсудимого в Суде Короны может стать пожизненное заключение. С 2014 года все, чей годовой располагаемый доход домохозяйства составляет 37 500 фунтов стерлингов и более, лишены права на юридическую помощь по уголовным делам (47).
Если вы не имеете права на юридическую помощь, вам придется платить частным образом. Частные гонорары адвокатов подобны частным гонорарам стоматологов: только когда сам оплачиваешь их услуги, начинаешь понимать, насколько сильно искусственно занижены государственные тарифы. Частные гонорары за затяжной или сложный уголовный процесс могут составлять десятки, а то и сотни тысяч фунтов. Вишенкой на торте введенных Крисом Грейлингом в 2014 году изменений стало то, что в случае оправдательного приговора вы не сможете потребовать компенсации всех судебных издержек. Вы имеете право требовать возмещения судебных издержек только по искусственно заниженным ставкам субсидируемой государством юридической помощи; остальные расходы покрываются за счет ваших сбережений или продажи дома. В одном из громких дел 2018 года врач, обвиненный в серьезных преступлениях «серийным фантазером», столкнулся с