судебными издержками в размере 94 тысяч фунтов после того, как обвинение развалилось (48). Член парламента от консерваторов Найджел Эванс, чья партия ввела этот налог на невиновность, сам был обременен суммой в 130 тысяч фунтов стерлингов, когда его оправдали после длительного судебного разбирательства в Престонском Королевском суде в 2014 году (49).
Общественность успешно призывают возмущаться не только финансовыми затратами на поддержание равенства сторон, но и самим понятием защиты по уголовному делу.
С МОМЕНТА ВОЗНИКНОВЕНИЯ СОВРЕМЕННОГО СОСТЯЗАТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА В ВОСЕМНАДЦАТОМ ВЕКЕ РОЛЬ НЕЗАВИСИМЫХ АДВОКАТОВ ЗАЩИТЫ – СОЛИСИТОРОВ И БАРРИСТЕРОВ – СТАЛА РЕШАЮЩЕЙ.
Мы существуем для того, чтобы бороться за интересы наших клиентов, чтобы всегда, когда обвиняемый отрицает свою вину, он имел такой же доступ к юридической консультации и представительству в суде, как и сторона обвинения. На извечный вопрос, который я слышу в гостях: «Как вы можете защищать человека, о виновности которого вы знаете?», легко ответить, если объяснить, что мы никогда не можем знать о виновности обвиняемого, пока он сам нам об этом не скажет. Если он все же скажет нам это, наши возможности помочь ему будут ограниченны. Чего мы точно не можем и не станем делать, так это заявлять в суде о его невиновности; тем самым мы бы ввели суд в заблуждение, что является одним из самых тяжких профессиональных грехов. Если же клиент настаивает на своей невиновности, несмотря на то что все улики указывают против него, наша задача – не судить, а представить его позицию настолько убедительно, насколько это возможно. Ведь мы знаем из заголовков газет за всю историю нашей страны, что обвиняемые, против которых имеются «неоспоримые» доказательства, на самом деле могут оказаться совершенно невиновными. Если бы адвокаты судили и отказывались действовать, основываясь на предосудительном характере обвинений или силе доказательств обвинения, мы бы не только взяли на себя функцию присяжных, но и предали бы сам смысл своего существования.
Однако этот устоявшийся принцип подрывается, когда адвокатов начинают язвительно попрекать (предполагаемыми) грехами их клиентов. Мы стали свидетелями этого во время президентских выборов в США в 2016 году. Республиканцы запустили рекламную кампанию, направленную против кандидата от демократов Хиллари Клинтон и ее помощника Тима Кейна, в рамках которой на телеэкранах страны подробно освещались ужасные деяния некоторых из их клиентов, когда они работали адвокатами по уголовным делам (50). «Америка заслуживает лучшего», – говорил закадровый голос, предупреждая избирателей, что эта пара «страстно защищала не тех людей» (51).
Немногим менее ярые нападки имели место на выборах мэра Лондона в том же году, когда кандидат от консерваторов Зак Голдсмит обвинил кандидата от лейбористов и бывшего адвоката Садика Хана в том, что он «прикрывает» экстремистов, заявив, что мистер Хан «решил защищать» предполагаемого террориста (52). Понятие о том, что адвокаты по уголовным делам не выбирают своих клиентов и не одобряют преступления, которые те теоретически могли совершить, либо не поддается пониманию мистера Голдсмита, либо поддается, но с радостью приносится в жертву в погоне за голосами избирателей.
В 2019 ГОДУ ПРОФЕССОР ГАРВАРДСКОЙ ШКОЛЫ ПРАВА РОНАЛЬД С. САЛЛИВАН-МЛАДШИЙ, УВАЖАЕМЫЙ АДВОКАТ, СТАЛ ПОЛУЧАТЬ ГНЕВНЫЕ ПРИЗЫВЫ УЙТИ СО СВОЕГО ФАКУЛЬТЕТА ПОСЛЕ ТОГО, КАК СОГЛАСИЛСЯ ЗАЩИЩАТЬ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО СЕКСУАЛЬНОГО ПРЕСТУПНИКА ХАРВИ ВАЙНШТЕЙНА.
Его попытки объяснить важность юридического представления на суде «непопулярных обвиняемых» были заглушены яростью его студентов, чьи петиции, демонстрации и акты вандализма – надпись «На чьей вы стороне?» красовалась на фасаде здания факультета – сумели вызвать позорную реакцию со стороны университета. Вместо того чтобы напомнить этим светлым юным умам о важнейшей функции уголовной защиты, администрация Гарварда пообещала «пересмотреть ситуацию» и провести расследование поведения профессора Салливана (53). В мае 2019 года Гарвард объявил, что его контракт не будет продлен (54).
Если вы думаете, что подобное невозможно в нашей стране, напомним о неприятном событии, которое произошло в начале 2019 года. После того как тридцатиоднолетний Джек Шепард скрылся, будучи освобожденным под залог перед судом, на котором его в итоге признали виновным в неумышленном убийстве девушки по имени Шарлотта Браун, погибшей на его быстроходном катере, таблоиды запустили кампанию по поискам беглеца. Артиллерия таблоидов переключилась с трусости Шепарда (55) на (естественно) скандал, связанный с оказанной ему в соответствии с законом юридической помощью (56), а затем остановилась на его адвокатах (57), которые имели наглость продолжать представлять его интересы. Солиситор Шепарда, Ричард Иган, заявил, что, хотя он и поддерживает контакт со своим клиентом, ему неизвестно его местонахождение, и мужественно попытался объяснить важность того, что мистер Шепард сохранил право нанимать адвокатов и подавать апелляцию на свой приговор. «Мы представляем интересы, – объяснил он. – Мы не судим».
Его попытки успокоить волнения не увенчались успехом. После того как в газете Daily Mail появились статьи с ложными заявлениями о гонорарах за юридическую помощь, которые якобы получила его фирма (58), на мистера Игана обрушился шквал оскорблений, кульминацией которых стало письмо со свастикой, в котором содержалась угроза забросать его офис бутылками с зажигательной смесью и убить его детей (59).
Что касается визитной карточки уголовного правосудия – двенадцати мужчин и женщин, честных и порядочных, обеспечивающих демократию и общественное участие в уголовном процессе в соответствии с духом Великой хартии вольностей, – то и это нам не гарантировано.
Теория в поддержку системы присяжных вращается вокруг понятия присяжных как оплота борьбы с государственным угнетением, как гарантии того, что любой человек, с которым плохо обращается государство, может рассчитывать на решение, вынесенное обычными гражданами. Мы не отбираем присяжных, как это происходит в США, где стороны судебного процесса борются за то, чтобы обеспечить себе наиболее предпочтительный состав присяжных. Они выбираются случайным образом из списка избирателей, и ожидается, что они будут обладать разнообразным опытом и навыками, которые позволят им вынести справедливый вердикт, а также обеспечат сохранение веры общественности в справедливость уголовного процесса[115].
Между тем все чаще группы с особыми интересами определяют конкретные виды преступлений, по которым, как утверждается, процент обвинительных приговоров недостаточно высокий, и заявляют, что проблема кроется в предвзятости обычных людей, которые выносят вердикты.
Два вида преступлений, которые наиболее часто упоминаются в подобном ключе в СМИ, – это нарушения правил дорожного движения и сексуальные преступления. Что касается первого, то в 2016 году в газете The Guardian Мартин Портер в своей статье призвал запретить обвиняемым в опасном вождении выбирать суд присяжных, исходя из того, что «присяжные слишком охотно оправдывают водителей, которые причиняют смерть или увечья пешеходам и велосипедистам» (60). Справедливо заметив, что процент обвинительных приговоров по всем преступлениям выше в мировом суде (64 процентов), чем в Суде Короны (52,2 процентов) (61), мистер Портер предложил лишить обвиняемых суда присяжных. Он привел несколько примеров оправдательных приговоров, о которых сообщалось в СМИ, по делам, где, по его словам, «доказательства против водителя выглядели очень убедительными», и предположил, что, поскольку водителей было больше, чем велосипедистов, присяжные чаще симпатизировали первым. В поддержку его тезиса не было приведено никаких статистических данных. А тот факт, что мистер Портер сам был велосипедистом и совсем недавно подал неудачный частный иск против водителя, который был оправдан присяжными (62), интересен тем, что о нем он забыл упомянуть в своем комментарии. Тем не менее его мысль была ясна: мне не нравятся результаты судебного процесса, так что давайте его изменим.
Дела, связанные с обвинениями сексуального характера, были предметом аналогичных предложений, хотя и существует целый ряд доказательств, на которых эти дела основываются. Хорошо известно, какая часть зарегистрированных сексуальных преступлений доходит до обвинительного приговора. Часто приводится показатель в 6 процентов, и, хотя его сложно определить с большой точностью, эти данные представляются в целом верными. Управление национальной статистики сообщает, что только одно из шести преступлений, связанных с изнасилованием, доходит до полиции (63). Из них чуть более половины приводят к предъявлению обвинений, а 58 процентов изнасилований, по которым предъявлены обвинения, заканчиваются обвинительным приговором (64). И это не потому, что 94 процента заявлений не соответствуют действительности. Проблема существует – это бесспорно.
Что менее понятно, так это как лучше всего подойти к решению этой проблемы. Многие трудности возникают на ранней стадии расследования, когда собираются или теряются важнейшие криминалистические и другие доказательства, как мы видели, когда рассматривали проблемы в расследовании дела Джона Уорбойса. Неотъемлемая сложность обвинений в сексуальных преступлениях заключается в том, что зачастую единственным доказательством являются показания заявителя, которым противопоставляются показания подозреваемого, особенно когда речь идет о том, имело ли место согласие. Хотя это не препятствует вынесению обвинительного приговора (больше не требуется «подтверждение» доказательств – достаточно показаний одного заявителя, если присяжные в них уверены), это неизбежно усложняет для прокурора задачу доказать дело в соответствии с высоким уголовным стандартом. Дела, фигуранты в которых молодые люди, часто связаны с употреблением спиртного, после которого нередко остаются лишь обрывочные воспоминания. Этот фактор может помешать присяжным убедиться, что именно произошло.