ого чтобы объявлять о сокращении бюджета системы правосудия на 40 процентов и увольнять треть сотрудников судов (70), мы могли бы обеспечить суды необходимыми ресурсами, чтобы жертвам не приходилось годами ждать, когда до их дела дойдет очередь в суде, пока их воспоминания – самые ценные доказательства в уголовных процессах – медленно, но верно размываются временем.
Все это, однако, стоит денег.
Дешевым же и быстрым решением для правительства, оказавшегося в затруднительном положении, будет лишить людей парочки фундаментальных средств правовой защиты. Нужно лишь следовать проверенному временем рецепту: смешать понятия «обвиняемый» и «виновный» и добавить к ним всеобщее одобрение «восстановления равновесия» системы уголовного правосудия.
Как и по многим другим вопросам, которые мы затрагивали в этой книге, их главный трюк – это убедить обывателя в том, что он никогда не окажется на месте предполагаемого «преступника».
Глава восьмая. Равенство сторон и соблюдение правовой процедуры
Премьер-министр сказал, что это неприемлемо и поэтому не будет принято. Эту сделку, может, и одобряет обычный суд, но суд общественности с ней не смирится, и именно тут в дело вступает правительство.
В октябре 2008 года мировая финансовая система стояла на краю пропасти. Всего несколькими неделями ранее американский инвестиционный банк Lehman Brothers подал заявление о банкротстве, что привело к потрясениям в мировой экономике. Фондовые рынки от Уолл-стрит до Лондона, Франкфурта и Токио обрушились, кредитные рынки замерли, а стоимость активов обвалилась. Крупные вкладчики пытались забрать свои деньги из крупнейших финансовых учреждений мира, что привело к панике – люди боялись, что глобальный набег на банки может привести к краху банковской системы во всем мире.
Ряд крупных британских банков, в том числе Королевский банк Шотландии (Royal Bank of Scotland, RBS), оказались в особенно уязвимом положении. По состоянию на вечер пятницы, 10 октября 2008 года, у RBS закончились деньги. Без срочного вмешательства банк не смог бы открыть свои двери в понедельник утром. Канцлер казначейства Алистер Дарлинг позже расскажет о том, как боялся, что страна оказалась в нескольких часах от «разрушения правопорядка» (2). В те выходные правительство Великобритании согласовало беспрецедентный план спасения на сумму 500 миллиардов фунтов стерлингов, включая 50 миллиардов фунтов стерлингов денег налогоплательщиков, для стабилизации рынков и рекапитализации пострадавшего банковского сектора.
Было признано, что RBS оказался в особенно тяжелом положении из-за ряда катастрофических решений, принятых его генеральным директором, сэром Фредом Гудвином, которого прозвали «Фред-шред»[116] за любовь к агрессивному урезанию расходов. В рамках пакета мер по спасению банка, согласованного с правительством, RBS согласился с тем, что сэр Фред должен уйти в отставку.
МИРОВОЕ СОГЛАШЕНИЕ, ОБЕСПЕЧИВШЕЕ УХОД ФРЕДА ГУДВИНА В ОТСТАВКУ, ВКЛЮЧАЛО ПРИЗНАНИЕ ЕГО ПРАВА ПО КОНТРАКТУ НА ПЕНСИЮ В РАЗМЕРЕ 650 ТЫСЯЧ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ В ГОД.
И поэтому, когда 25 февраля 2009 года подробности о его пенсии – сумма которой к тому времени была пересмотрена и повышена до 703 тысяч фунтов в год, – были обнародованы редактором отдела новостей бизнеса BBC Робертом Пестоном, реакция общественности была вполне объяснимой. Как позже заметит Комитет по казначейству палаты общин, «многим показалось немыслимым, что руководитель, который привел свой банк к краху, может быть так хорошо вознагражден за поведение, нанесшее столь огромный ущерб акционерам его компании, экономике Великобритании и британским налогоплательщикам» (3).
Но таковы были условия его контракта. Королевский банк Шотландии не предусмотрел никаких снижений пенсии по результатам его работы, и мировое соглашение, обеспечившее его уход, сохранило его контрактное право на полную сумму при досрочном выходе на пенсию (4).
По мере того как росло возмущение в СМИ, росло и давление на правительство, от которого требовали предпринять шаги для исправления этой несправедливости. Призывы к благородству сэра Фреда, умоляющие его добровольно отказаться от части пенсии, сменялись угрозами в поисках способов возврата денег юридическим путем, пока министры быстро не поняли, что таковых не существует (5).
Затем на сцену вышла лидер палаты общин и заместитель лидера Лейбористской партии Гарриет Харман. В интервью Эндрю Марру на BBC 1 марта 2009 года миссис Харман спросили, какие действия может предпринять правительство для отмены пенсии, и она ответила: «Сэр Фред Гудвин не должен рассчитывать на то, что он будет жить на 650 тысяч фунтов стерлингов в год, потому что этому не бывать…. Премьер-министр сказал, что это неприемлемо, и поэтому это не будет принято. Эту сделку, может, и одобряет обычный суд, но суд общественности с ней не смирится, и именно тут в дело вступает правительство» (6).
Миссис Харман, квалифицированный солиситор, была не единственной, кто присягнул на верность суду общественного мнения, а не неудобным законным судам. Бывший заместитель премьер-министра Джон Прескотт сказал в программе «Сегодня» на радио BBC 4: «Если он отказывается вернуть [пенсию], правительство должно забрать ее у него – пускай подает на нас в суд». Представитель казначейства от либерал-демократов Винс Кейбл выступил с аналогичным предложением, заявив, что правительству следует в одностороннем порядке ограничить размер пенсии до 27 тысяч фунтов в год (7). «Никто не спорит с тем, что сэр Фред Гудвин должен быть лишен своей пенсии, – заявил мистер Кейбл. – Вопрос лишь в том, как этого добиться на практике» (8).
Между тем, хотя и мало кто симпатизирует высокомерному, некомпетентному Гудвину, которому грозила потеря многомилионной пенсионной кубышки, конституционная значимость заявлений миссис Харман осталась без внимания. Перед нами был министр, прямо призывающий правительство вмешаться, чтобы отменить контрактные юридические обязательства; неправильно применить закон в отношении человека, посчитав его слишком непопулярным, чтобы заслуживать защиты. Это был плевок в лицо устоявшемуся принципу, согласно которому верховенство закона требует, чтобы все мы – от Короны до простых граждан – подчинялись демократически установленным законам страны, принятым парламентом, истолкованным и примененным независимыми судами.
Когда премьер-министра спросили насчет того, что заместитель лидера его партии, очевидно, подписалась под новой доктриной незаконных действий, его пресс-секретарь не дал премьер-министру ответить, заметив: «Очевидно, что мы связаны принципом верховенства закона» (9) – со всей искренностью подростка, бормочущего «простите, я больше так не буду». Больше ничего на этот счет сказано не было.
Не прозвучало никаких искренних оправданий или объяснения принципа верховенства закона, никаких явных официальных заверений в том, что Суд общественного мнения на самом деле не стал независимым дополнением к нашей правовой системе. Как сказал мистер Кейбл, «вопрос только в том, как этого добиться на практике». Про закон почему-то все позабыли. Те возражения, которые прозвучали, были сделаны не более чем на публику – так, депутат от консерваторов Борис Джонсон обвинил миссис Харман в «левацком безумии» (10).
Отсутствие возмущения, я бы предположил, объясняется тем, что подразумеваемая первостепенность суда общественного мнения не является чем-то новым. Миссис Харман правильно рассчитала, что это примитивное воззвание к нашим худшим инстинктам обернется большей политической выгодой, чем трезвое и аргументированное объяснение того, как важно, чтобы перед законом все были равны, – несомненно, потому, что она видела, как успешно ее предшественники и современники справлялись со сложными юридическими делами, беззаботно бросая под автобус принцип верховенства закона. Когда сталкиваешься с трудным делом, касающимся глубоко непопулярного или неприятного человека, вряд ли удастся заработать много очков, напоминая общественности про наши первостепенные принципы. Вместо этого создается видимость – с молчаливого согласия наших ставленников и под влиянием СМИ – наличия простого решения: мы просто сделаем исключение для этого конкретного человека. Особое отношение становится не просто оправданным, но и необходимым.
Перед законом все равны
На протяжении всей этой книги я непринужденно ссылался на принцип верховенства закона, словно подразумевая, что существует устоявшееся определение, с которым мы все знакомы и согласны, но это, как вам подтвердит любой специалист по конституционному праву, не так. Точная природа и сфера действия принципа верховенства закона – предмет многовековых научных дебатов, но в качестве рабочего определения трудно найти более подходящее, чем предложенное Томом Бингхэмом, бывшим лордом – верховным судьей Англии и Уэльса, в его исторической книге «Верховенство закона»: «Все лица и органы власти в государстве, будь то государственные или частные, должны быть связаны законами, принятыми публично, вступающими в силу (как правило) в будущем и публично применяемыми в судах, равно как и иметь право использовать эти законы в свою пользу (11)».
Центральным элементом этого и почти всех остальных определений является то, что перед законом все должны быть равны. Закон должен одинаково применяться к каждому из нас. У каждого из нас одинаковые юридические права и обязанности, и к каждому применим один и тот же справедливый правовой процесс, даже если мы категорически не согласны с его результатом[117].
Принято считать, что наша традиция равенства всех перед законом гордо и безукоризненно восходит к Великой хартии вольностей 1215 года. В главах 39 и 40 впервые была предпринята попытка ограничить власть короля и поставить его в рамки закона: «Ни один свободный человек не может быть схвачен или заключен в тюрьму, лишен своих прав или имущества, объявлен вне закона или изгнан. Мы не будем применять к нему силу иначе, как по законному приговору равных ему или по закону страны. Никому не будет отказано в праве или справедливости, и никто не сможет их купить».