Татьяна Грач стояла у входа в Эрмитаж, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.
— Здравствуйте. Я — Бакурадзе.
— Здравствуйте. Я вас узнала. Вы же были на похоронах.
Мы прошли в сад.
— Чем вы взволнованы, Татьяна Алексеевна?
— Называйте меня Таней, пожалуйста. Извините, что с утра оторвала вас от дела. Но я всю ночь не спала.
— Что случилось?
— Даже не знаю, с чего начать. Когда я волнуюсь, просто глупею. А вы давно на Петровке работаете? Вы совсем не похожи на Пинкертона.
Татьяна Грач долго говорила о пустяках, лишив меня надежды вернуться на Петровку хотя бы за полчаса до начала совещания.
— Я уже собралась с духом, — наконец сказала Грач. — Я была уверена, что Надя покончила с собой.
— Почему?
— Только не перебивайте меня. Ладно? А то я снова начну волноваться. Я была уверена, что Надя покончила с собой. Позвонил Витя и сказал: «Надя покончила с собой». В театре тоже считали, что Надя покончила с собой. Когда все только и говорят, что человек покончил с собой, невольно поверишь в это. Мне в голову не приходило, что могли пропасть Надины вещи. А вчера, когда я узнала, что пропало Надино кольцо, я спросила Витю: «А колье?» «Какое колье?» — ответил он. Меня током пронзило. Говорю, бриллиантовое колье, а он говорит, что сроду у Нади не было бриллиантов. Я как дура доказываю ему, что было, а он стоит на своем. Повесила трубку и думаю: «Здесь что-то не так». Как же может быть такое, чтобы он не знал о колье? Он мне сказал, что нам, женщинам, мерещатся бриллианты. Я же не сумасшедшая, чтобы такое померещилось. Я собственными глазами видела колье в тот вечер, последний в жизни Нади. Я рассказывала Саше, что мы с Павлом Гердом ушли первыми после Вити. Витя повел себя не лучшим образом из-за того, что Надя купила дубленку. В сезон она стоила бы в два раза дороже. Но Витя вошел в раж и собрался хлопнуть дверью. Вот тогда Надя сказала, что у нее есть что продать и вытащила — я даже не знаю откуда, но, кажется, из-под белья в шкафу, — колье. Я прямо ахнула при его виде. Оно сверкало, как тысяча молний. Но Валя Голубовская схватила Надю за руку и сказала: «Сейчас же убери!» Я попросила Надю показать колье. Валя шикнула на меня. Она такая, с норовом. Надя положила колье в карман платья. Вот. А Витя говорит, что не было никакого колье.
— Он видел колье?
— Трудно сказать. Он надевал ботинки в прихожей, когда Надя вытащила колье.
— Остальные где в это время находились?
— Валя была в комнате и шикала, Герд мыл руки в ванной, Виталий Аверьянович находился на балконе. Виталий Аверьянович Голованов. Он такой интеллигент! Как только началась склока из-за дубленки, он тут же удалился на балкон.
— Вы кому-нибудь говорили о колье?
— Конечно! Павлу.
— Как он среагировал?
— Сначала заинтересовался, затем отмахнулся. Откуда, говорит, у Нади бриллиантовое колье? Я говорю, наверно, от Скарской. Вы слышали о такой актрисе?
— Слышал.
— Я же говорю, что вы на Пинкертона не похожи. Надя была родственницей Скарской, а у Скарской первый муж был князем. Можете себе представить, какие драгоценности имела Скарская! Надя мне говорила, что Скарская завещала ей часть своих вещей. Но что именно, она не сказала. Наверное, колье.
— Где у вас происходил разговор с Гердом?
— В лифте. На улице мы не говорили.
— Дома у Герда не возвращались к колье?
— Обождите, обождите! Он же спросил меня, в самом ли деле я видела колье. Я еще обиделась на него.
— Значит, ни Герд, ни Голованов колье не видели, но Герд узнал о существовании колье от вас. Колье видели вы и Голубовская. Рахманин в тот вечер мог видеть, а мог и не видеть его. Я правильно понял?
— Правильно. Только, вы уж меня извините, как это Рахманин мог видеть, а мог и не видеть?! Он просто знал, что у Нади есть колье.
— Вы можете описать колье?
— Не только описать, но и нарисовать. У вас есть бумага и карандаш? Я дал ей блокнот и ручку.
Грач рисовала прекрасно.
Колье напоминало морскую звезду. Судя по количеству бриллиантов, оно было чрезвычайно дорогим.
— Бриллиант в центре крупный — карата три, боковые поменьше — карата полтора, остальные мелкие, — сказала Грач. — Учтите, оправа и цепочка из серебра.
— Разве бриллиант оправляют в серебро?
— Оправляли в старину, считая, что золото меняет цвет бриллианта. Из-за серебра я и подумала, что колье из княжеских драгоценностей.
— Я очень вам благодарен. Скажите, Таня, как вы могли забыть о таком колье?
— Я вовсе не забыла. Я молчала и Саше ничего не сказала и следовательнице потому, что никак не связывала смерть Нади ни с колье, ни с кольцом, ни с другими вещами. Вы мне лучше скажите, почему Витя Рахманин отрицает очевидное?
— Разберемся.
— Скорее бы. А то ведь все в отпуск разбегутся.
К счастью, Самарин перенес совещание на четыре часа. Я облегченно вздохнул, когда Хмелев сообщил мне об этом. Было без пяти десять. Я только успел бы достать документы из сейфа. Коротко изложив содержание беседы с Татьяной Грач, я сказал, чтобы он занялся Валентиной Голубовской, и стал накручивать диск телефонного аппарата. Сначала я позвонил Голованову, затем Герду, потом Рахманину и договорился с ними о встречах.
— Я не понял. Голубовская разве вернулась? — сказал Хмелев.
— Нет. Уточни, когда ее группа возвращается. Голубовскую надо встретить. Прежде вырой землю носом, но докопайся, кто когда вернулся домой в ночь на двадцать восьмое августа.
— Понял, — сказал Хмелев, потянув к себе телефонный аппарат.
— Секунду, Саша. Извини. — Я снова набрал номер Голованова. — Виталий Аверьянович, это Сергей Михайлович. Не спросил вас, ничего не надо? Я бы мог купить по дороге.
— Разве что четвертушку черного хлеба, если вас не затруднит. И спасибо вам большое.
— Договорились, — сказал я и передал аппарат Хмелеву. — Звони.
— Новый метод в криминалистике?
— Человек болен. Я пошел.
У Голованова был Николай Тимофеевич Аккуратов, его бывший начальник по «Экспортлесу», высокий бледный мужчина в годах, с шеей и лицом жирафа, но хитрыми, как у лисы, глазами.
— Николай Тимофеевич, посиди в кухне десять минут. Мне надо пошептаться с товарищем насчет наших театральных дел, — сказал Голованов.
— Табличку «Идут переговоры» на двери не повесить? — пошутил Аккуратов и вышел из комнаты.
— Все шутит, а бедолаге вырезали три четверти желудка, — сказал Голованов. — Что стряслось, Сергей Михайлович?
Я раскрыл блокнот и показал ему рисунок Татьяны Грач, рядом с которым моей рукой был указан вес каждого крупного бриллианта.
— Что это? — спросил он.
— Колье с бриллиантами, принадлежавшее Надежде Андреевне.
— И вы шутите? Знаете, сколько такое колье стоит?
— Примерно сто тысяч.
— Хватили лишку, но тысяч шестьдесят наверняка. Откуда оно у Нади? Что вы, Сергей Михайлович! Судя по рисунку, вещь старинная.
— Учтите, что цепочка и оправа серебряные.
— Значит, не старинная, а древняя. Нет, не могло быть у Нади…
— Скарская?
— Вы что, верите в сказку о добрых старухах?
— Почему нет?
— А у Скарской откуда такое колье?
— Ее первый муж был графом.
— Во-первых, они разошлись со скандалом. Во-вторых, создание театра — мечта всей ее жизни — финансировалось Паниной. Трудно себе представить, что Скарская имела драгоценности, а деньги на театр брала у других.
— В те времена отношение к драгоценностям было иное, чем сегодня. То, что мы ценим высоко, возможно, тогда и драгоценностью не считалось.
— Но не такое же колье! Такое колье во все времена драгоценность. Нет, Сергей Михайлович, не верю я в вашу версию. К тому же вы невольно очерняете Надю. Да-да, Сергей Михайлович. Получается, что Надя скрывала от меня колье. Мы не были расписаны, но жили под одной крышей и, простите, хозяйство вели общее, и в шкафу лежали общие деньги.
— Вам не доводилось слышать от Надежды Андреевны, что Скарская оставила ей в наследство кое-что или подарила?
— Нет, Сергей Михайлович. Скажи Надя это, она ведь должна была показать «кое-что», полученное от Скарской — живой или мертвой. Надя не могла скрывать от меня что-либо, тем более материальную ценность.
— Простите за нескромный вопрос: почему?
— По складу своего характера, по складу наших отношений, ну, хотя бы потому, что она жила на мои деньги!
— Вы сказали, что деньги у вас были общие.
— Что актеры получают?! А мы жили на широкую ногу. Я вам говорил об этом. Нет, не было у Нади никакого колье. Было бы, так она не удержалась бы, чтобы не показать его.
— Значит, вы не видели колье?
— Я не мог видеть того, чего не было.
— Дело в том, что Надежда Андреевна держала колье в руках в тот свой последний вечер.
— Этого не может быть! Я же не слепой!
Раздался звонок в квартиру. Голованов вздрогнул.
— Если не трудно, откройте, пожалуйста.
Я пошел открывать дверь.
Меня опередил Аккуратов. Он впустил врача, утомленную визитами женщину. Она тащила тяжелый металлический аппарат. Я забрал у нее аппарат и отнес в комнату.
— Включите вилку в розетку, — приказала врач.
— Сейчас будут снимать электрокардиограмму. Это все нам знакомо, — сказал Аккуратов. — Не будем мешать. Ну, бывай, Виталий Аверьянович. Выздоравливай.
Я тоже попрощался и ушел вместе с Аккуратовым.
— Вам в какую сторону? — спросил я его на улице.
— На Горького.
— И мне на Горького. Пойдем пешком?
— Можно. Вы тоже имеете отношение к театру?
— Имел.
— Чем сейчас занимаетесь?
— Исследованием человеческих взаимоотношений, в данном случае в театре.
— И то лучше. Посмотрите, что стало с Виталием Аверьяновичем. Так сказать, наглядное свидетельство. Был человек-глыба. Какую жизнь загубил! Какую перспективу! Мог он дальше меня пойти — в начальники управления, в заместители министра. Мужик был сильный, могучий, крепкий, российский мужик. Он японцам сто очков вперед давал. А японцы торговцы хорошие. Они у нас много леса берут. Уважали его. До сих пор спрашивают, как Голованов-сан поживает. «Сан» по-японски значит господин. А как он поживает, сами видите. Видно, всерьез, по-настоящему любил он эту актрису и сейчас любит. Что произошло? Почему она наложила на себя руки?