ОМОН и оперативники плотно обложили ее, никто не мог незамеченным уйти.
Ждали темноты.
— Штурмовать придется, — сказал Корнеев.
— Ничего, — Кафтанов еще раз в бинокль осмотрел дачу, — станет темно, мы свет врубим.
Время тянулось долго и измерялось теперь количеством выкуренных сигарет.
Ближе к вечеру, когда сумерки начали спускаться на лес, приехал «мерседес» Лузгина, а чуть попозже наемная «вольво».
Наконец совсем темно стало. Зажглись огни на даче, вспыхнули прожекторы.
И тогда Кафтанов скомандовал в рацию:
— Свет.
Погасли прожекторы, и все погрузилось во тьму.
— Начали, — спокойно, даже слишком, сказал Кафтанов.
Бесшумно бросились к забору бойцы ОМОН.
Секунда, и крюки «кошек» впились в гребень забора.
Еще несколько минут — и запищала рация. Старший сообщал, что группа захвата на территории.
— Действуй, — приказал Кафтанов и, повернувшись к Корнееву, — пошли, Игорь.
Они еще не успели дойти до ворот, как те распахнулись. Взревели моторы машин, и две «Волги» и два микроавтобуса ворвались на территорию.
— Мы с тобой, Корнеев, — начальник МУРа сунул рацию в карман, — к шапочному разбору успели.
Хлопнул одинокий выстрел. Потом кто-то закричал истошно.
На огромном участке кроме дома еще одно строение было. Двухэтажное, фабричного типа.
Мимо молодцов в пятнистой форме, мимо машин они прошли в дом.
В холле на полу лежали двое с закрученными за спину руками, наручники намертво сковали запястья.
Стеклянная разбитая дверь. Гостиная с камином, в котором догорали дрова.
У стены с поднятыми руками стояли Гольдин, Лузгин, Новиков, Штиммель и Саша-Летчик.
Они с ужасом глядели на стволы автоматов, на омоновцев в бронежилетах, на оперативников с пистолетами.
— Ну вот и все, — сказал Кафтанов, — давай, Корнеев, ознакомь их с постановлением прокурора и начинай обыск.
До чего же долго он не был дома. И комната его в старой коммуналке показалась ему самой уютной и тихой.
Шумело за окном вечернее Замоскворечье. Знакомая зеленая земля его детства.
Игорь снял пиджак, скинул наплечные ремни с кобурой и пошел на кухню ставить чайник.
Потом он бросил в стакан две ложки растворимого кофе, достал из пакета купленные у метро чебуреки и включил телевизор.
И с синего экрана вошел в комнату Борис Павлович Громов, в полном сиянии прокурорского мундира.
— …Перестаньте, — обаятельно улыбнулся он невидимому собеседнику. — У нас же все перепутано. В магазине обсчитали — мафия. Кооператив на варенку цены поднял — организованная преступность.
— Значит, вы отрицаете существование этих преступных структур? — спросила бойкая дама-корреспондент.
— Почему же, то, что сегодня случилось с нашей экономикой, породило целый ряд новых форм преступности. Уголовники сейчас пытаются втереться в новые экономические структуры. Вот вам пример. Прокуратура пресекла попытку группы темных дельцов, — кстати, там был полный набор: и наши, и эмигранты, и даже иностранные подданные — использовать честную фирму СП «Антик» в своих темных целях.
— Вы закрыли фирму? — ехидно спросил корреспондент.
— Зачем же, мы защитили ее. Она работает, приносит, кстати, неплохой валютный доход.
— Так что же сегодня волнует вас как народного депутата и одного из руководителей прокуратуры?
Лицо Громова стало серьезным, даже трагическим стало. Он вздохнул тяжело.
Игорь от ненависти хлопнул стаканом о стол.
— Межнациональные конфликты. Это и есть основа оргпреступности.
— Так что же делать? — ахнула корреспондентка.
— Центр всегда, все семьдесят три года советской власти, помогал своим республикам. И сейчас мы отправляем в Карабах лучших оперативников МУРа. Возглавит их опытнейший генерал. Я знаю, что вы хотите сказать, — предупредил вопрос Громов. — Да, в Москве тяжелая оперативная обстановка, но нам, если хотите, интернациональ…
Игорь встал и выключил телевизор. Не мог он спокойно видеть этого человека.
Зазвонил телефон.
— Да.
— Корнеев, — голос Кафтанова был сухо злым, — ты сволочь эту по телевизору наблюдал?
— Частично.
— Ты знаешь, кто опытный генерал?
— Нет.
— Это я, А лучшие оперативники: ты, Логунов, Смирнов, Бакин, в общем десять человек. Так что готовься в дорогу.
Генерал повесил трубку.
Игорь подошел к окну.
Зеленели знакомые дворы.
Мальчики с криками гоняли мяч на мостовой.
Город плавно входил в вечер.
Игорь закурил. Затянулся два раза глубоко, потом ткнул сигарету в подоконник. И сказал тихо:
— Дурдом.
Игорь ГамаюновОБРЕЧЕННЫЙ НА ПРАВДУ
Этот человек среди политзаключенных стал легендой. В лицо его почти никто не помнил. Само имя его возникло спустя несколько месяцев после суда. Сведения о его деле были крайне скупы, но и они уже обрастали подробностями. Диссиденты пали вдруг вспоминать, как кто-то неизвестный, никем не видимый, иногда называвший себя по телефону именем Олег, помогал им. Предупреждал об обысках и арестах. Доставал и передавал пропуска на закрытые судебные процессы. Снабжал информацией, которой мог обладать только работник госбезопасности.
Потом выяснилось: человек-невидимка был капитаном госбезопасности Виктором Ореховым. Осужденным на восемь лет. Сгинувшим, как утверждали, в местах заключения. Впрочем, тут ходило несколько версий. Одни утверждали, что его навсегда погребли в психушке. Другие — будто он, искалеченный в лагерях, умер мучительной смертью. Третьи предполагали: он освободился, но живет замкнуто, чуть ли не под другим именем. В августе 1990 года в Ленинграде на съезде политзаключенных о нем говорили как о трагической фигуре минувших лет. Те, кто надеялся, что он еще жив, мечтали пожать ему руку.
Виктор Орехов жив. Он писал мне в «Литературную газету» из мест заключения. А когда освободился, то пришел в редакцию. История его преступления и наказания записана у меня на магнитофонную пленку. Я хочу ее рассказать, потому что это часть нашей общей истории. То, что не должно быть забыто, что бы с нами ни случилось.
В тот день, перед тем как выехать на работу, он туда позвонил. Ему сказали: «Здесь тебя заждались». Он понял — случится сегодня. Но отступать было поздно, да и невозможно. Знал — за ним уже установлена «наружка»[5], его телефоны прослушиваются.
В кабинете он снял пиджак — стояла жара невыносимая. Пошел по коридору к начальнику. Увидел: у окон, у лестницы маячили фигуры. Ага, вон и Толя здесь. Этот, молодой и спортивный, был ему особенно неприятен: Толю брали на самые «острые» дела. Это он в те семидесятые годы на Пушкинской, во время митинга в День Конституции, изобразил возмущенную общественность, кинув в выступавшего А. Д. Сахарова заготовленный заранее целлофановый пакет с грязью.
Начальник велел надеть пиджак:
— Поедем в Лефортово.
— Зачем?
— Нужно провести служебное расследование.
Уточнять, почему его нельзя провести здесь, было нелепо. Вернулся за пиджаком, заметив, как сдвигаются вслед за ним фигуры сотрудников. По лестнице шел в их плотном кольце. Успел подумать: уж не полагают ли они, что изловили в своих рядах опаснейшего шпиона?
Он был странно спокоен — сам потом удивлялся. Двигался, говорил, жестикулировал словно бы автоматически. Почему не боялся? Надеялся — его дело обретет огласку, дойдя до верхов КГБ и ЦК, и он сумеет доказать, что действовал не во вред стране, а во благо.
Сумеет всем раскрыть глаза на причины и смысл диссидентского движения. Он был тогда все-таки еще очень наивен (диагноз судебно-медицинской экспертизы — вменяем, но инфантилен). Верил: ни Андропов, ни Брежнев не знают всей правды о проблемах своей страны и особенностях работы госбезопасности, а вот теперь-то, после его громкого судебного процесса, наверняка узнают.
На первом допросе, через полтора часа, Орехов спохватился: попросил следователя отослать жене Нине два талона на посещение врача — сам ее записал, а то время пропустит. Следователь не выдержал:
— Да вы о чем думаете, Орехов?
И капитан Орехов немедленно ответил:
— О здоровье жены.
— О себе позаботьтесь. А жена, узнав, какой вам срок положен, тут же разведется.
— Да ни за что! Голову на отруб даю.
Следователь взглянул на него как на сумасшедшего.
Шел 1978 год. Прежде чем оказаться на скамье подсудимых, ему предстояло пройти через муку длинных, изматывающих допросов и освидетельствование в психиатричке, через утрату иллюзий о плохой осведомленности Брежнева и Андропова.
Следствие длилось немногим менее года. Его обвинили в том, что он, пользуясь служебной информацией, помогал диссидентам, покушавшимся на основы нашего строя.
Судил его трибунал. Процесс был закрытым. Его осудили на восемь лет. Все восемь он отсидел — от звонка до звонка. Ни в нашей, ни в зарубежной печати об этом процессе не сообщалось.
Виктор Орехов стал мечтать о разведработе в армии, когда служил в погранвойсках, на контрольно-пропускном пункте, в Батуми. Представлялось, как ловит вражеских разведчиков, как сам, меняя внешность, отправляется за границу, внедряется там в нужную среду, ловко выведывая вражеские секреты. Учился он в Высшей школе КГБ в конце шестидесятых. Хорошо помнит: изучали дело Даниэля и Синявского, и он, Орехов, тихо ненавидел их, пособников зарубежных спецслужб. Интересно было вникать в подробности их выявления, дивясь находчивости оперативных служб, читать расшифровки их вражеских телефонных разговоров.
Он тогда был, по его словам, «закоренелым коммунистом», убежденным, что светлое будущее совсем близко. И почему эти два литератора вдруг «оказались шпионами», не задумывался. Ясно же — капитализм агонизирует. Для него процветание нашего строя смертельно опасно. Ведь наши преимущества очевидны угнетенному народу капстран. Одна безработица чего стоит — это же бич!